— Дурочка,— рассмеялся он, но и его самого душили слезы.
Таким отношением дорожил бы кто угодно.
— А что ты станешь делать теперь? — спросила она.
— Теперь я с чистой совестью могу отдохнуть.
Я свободен до начала зимней сессии в октябре.
— Наверное, поедешь к дяде к Блэкстебл?
— И не подумаю.
Останусь в Лондоне и буду тебя развлекать.
— Я бы предпочла, чтобы ты уехал.
— Почему?
Я тебе надоел?
Она рассмеялась и положила руки ему на плечи.
— Потому, что тебе много пришлось поработать.
Посмотри на себя — ты совсем извелся. Тебе нужны свежий воздух и покой.
Пожалуйста, поезжай.
Он помедлил, глядя на нее с нежностью.
— Знаешь, я не поверил бы, что это искренне, если бы это была не ты.
Ты думаешь только обо мне.
Не пойму, что ты во мне нашла.
— Ты, видно, решил дать мне хорошую рекомендацию и деньги за месяц вперед,— весело рассмеялась она.
— Я напишу в рекомендации, что ты внимательна, добра, нетребовательна, никогда не волнуешься из-за пустяков, ненавязчива и тебе легко угодить.
— Все это чепуха,— сказала она,— но я тебе открою тайну: я одна из тех редких женщин, для кого жизненный опыт не проходит даром.
ГЛАВА 67
Филип с нетерпением ожидал возвращения в Лондон.
За два месяца, которые он провел в Блэкстебле, он часто получал письма от Норы. Это были длинные послания, написанные размашистым, крупным почерком, в которых она с юмором описывала маленькие события повседневной жизни: семейные неприятности домохозяйки, дававшие ей богатую пищу для насмешек; комические происшествия на репетициях — она была статисткой в одном из популярных спектаклей сезона; наконец, забавные приключения с издателями ее романов.
Филип много читал, купался, играл в теннис, катался на парусной лодке.
В начале октября он вернулся в Лондон и стал готовиться к очередным экзаменам.
Ему хотелось поскорее их сдать — ими кончалась самая скучная часть учебной программы, и студент переходил на практику в больницу, имел дело уже не только с учебниками, но и с живыми людьми.
С Норой Филип встречался ежедневно.
Лоусон провел лето в Пуле — он привез целую папку эскизов пристани и пляжа.
Он получил несколько заказов на портреты и собирался пожить в Лондоне, пока его не выгонит из города плохое освещение.
Хейуорд тоже был в Лондоне: он рассчитывал провести зиму за границей, но из лени с недели на неделю откладывал отъезд.
За последние годы Хейуорд оброс жирком — прошло пять лет с тех пор, как Филип познакомился с ним в Гейдельберге,— и преждевременно облысел.
Он это очень переживал и отрастил длинные волосы, чтобы прикрывать просвет на макушке.
Единственное его утешение было в том, что лоб у него теперь стал как у мыслителя.
Голубые глаза выцвели, веки стали дряблыми, а рот, потеряв сочность,— бледным и слабовольным.
Он все еще, хоть и с меньшей уверенностью, разглагольствовал о том, что? собирается совершить в туманном будущем, но понимал, что друзья уже в него не верят. Выпив две-три рюмки виски, он впадал в меланхолию.
— Я неудачник,— бормотал он,— и не гожусь для жестокой борьбы за существование.
Все, что я могу сделать,— это отойти в сторону и предоставить грубой толпе топтать друг друга из-за благ мирских.
Он давал понять, что быть неудачником — куда более возвышенная и благородная позиция, чем преуспевать.
Он намекал, что его отчужденность от жизни вызвана отвращением ко всему пошлому и низменному.
Особенно красиво говорил он о Платоне.
— А я думал, что ты уже перерос увлечение Платоном,— нетерпеливо сказал ему как-то Филип.
— Почему? — спросил Хейуорд, подняв кверху брови.
Он не склонен был об этом рассуждать.
Хейуорд обнаружил, что куда выгоднее порой гордо промолчать.
— Не вижу смысла в том, чтобы снова и снова перечитывать одно и то же,— говорил Филип.— Это только один из видов безделья, и притом утомительный.
— Неужели ты так убежден в своей гениальности, что при первом же чтении постигаешь глубочайшие мысли философа?
— А я и не желаю их постигать, я не критик.
Я интересуюсь философией не ради него, а ради себя.