Слепое преклонение перед чужим авторитетом сводит человека на нет; на свете и так слишком много идолопоклонства.
Кант выводил свои законы не потому, что они были непреложной истиной, а потому, что он был Кантом.
— Ну а почему вы возражаете против категорического императива? (Они спорили с такой горячностью, словно на весы была брошена судьба целых империй.)
— Закон этот предполагает, что человек может избрать свой жизненный путь усилием воли.
И что лучший путеводитель — человеческий разум.
Но чем веления разума лучше приказа наших страстей?
Просто власть их различна, вот и все.
— Вам, кажется, нравится быть рабом своих страстей.
— Я раб своих страстей поневоле, мне это вовсе не нравится,— рассмеялся Филип.
Говоря это, он вспомнил горячечное безумие, которое толкало его к Милдред.
Он вспомнил, как бунтовал против своей одержимости и как болезненно ощущал свое падение.
«Слава богу, теперь я от всего этого освободился»,— подумал он.
Но даже теперь он не был уверен, что не обманывает себя.
Когда он находился во власти страстей, он чувствовал в себе необыкновенную силу, мозг его работал с удивительной ясностью.
Он жил куда полнее в напряжении всех душевных сил, а это делало его нынешнее существование чуть-чуть бесцветным.
Бурное, всепоглощающее ощущение жизни вознаграждало его за непереносимые страдания.
Впрочем, неосторожное заявление Филипа вовлекло его в спор о свободе воли, и Макалистер, обладавший обширными познаниями, приводил один аргумент за другим.
У него была врожденная любовь к диалектике, и он вынуждал Филипа противоречить самому себе; он загонял его в угол, откуда тому удавалось спастись только ценой тяжелых уступок; Макалистер опрокидывал его логикой и добивал авторитетами.
Наконец Филип признал:
— Я ничего не знаю о других людях.
Могу сказать только о себе.
Иллюзия, что воля моя свободна, так сильно во мне укоренилась, что я не в состоянии от нее избавиться, хотя и подозреваю, что это только иллюзия.
Однако эта иллюзия является одним из сильнейших стимулов всех моих поступков.
Прежде чем что-нибудь совершить, я чувствую, что у меня есть выбор, и это влияет на каждый мой шаг; но потом, когда поступок уже совершен, я прихожу к убеждению, что он был неизбежен с самого начала.
— Какой же ты отсюда делаешь вывод? — спросил Хейуорд.
— А только тот, что всякие сожаления бесполезны.
Снявши голову, по волосам не плачут, ибо все силы мироздания были обращены на то, чтобы эту голову снять.
ГЛАВА 68
Как-то утром, вставая с постели, Филип почувствовал головокружение; он снова лег и понял, что заболел.
Руки и ноги ныли, его знобило.
Когда хозяйка принесла ему завтрак, он крикнул ей в открытую дверь, что ему нехорошо, и попросил чашку чая с гренком.
Через несколько минут кто-то постучал в дверь и вошел Гриффитс.
Они жили в одном доме уже больше года, но знакомство их ограничивалось тем, что они кивали друг другу, встречаясь на лестнице.
— Я слышал, вам нездоровится,— сказал Гриффитс.— Вот и решил зайти взглянуть, что с вами.
Филип, сам не зная почему, покраснел и стал уверять, что все это пустяки.
Через часок-другой он будет на ногах.
— Лучше дайте мне измерить вам температуру,— сказал Гриффитс.
— Ей-богу же, это ни к чему,— с раздражением ответил Филип.
— Не упрямьтесь.
Филип сунул градусник в рот.
Весело болтая, Гриффитс присел на край постели, потом вынул градусник и поглядел на него.
— Послушайте, дружище, вам надо полежать в кровати, а я приведу старика Дикона, пусть он вас осмотрит.
— Чепуха,— сказал Филип.— Ничего со мной не сделается.
Не беспокойтесь обо мне.
— Какое тут беспокойство?
У вас температура, и вам надо полежать.
Верно?
У него была какая-то подкупающая манера говорить — озабоченный и в то же время мягкий тон. Филипу сосед показался чрезвычайно милым.
— Вы умеете найти подход к больному,— пробормотал Филип с улыбкой, закрывая глаза.
Гриффитс взбил его подушку, ловко расправил простыни и подоткнул одеяло.