— Почему вы не спите?
Который час?
— Около пяти.
Решил возле вас подежурить.
Перенес сюда кресло, побоялся лечь на матраце: вы бы меня и пушками не разбудили, если бы вам что-нибудь понадобилось.
— Зря вы так обо мне хлопочете,— простонал Филип.— А что, если вы заразитесь?
— Тогда вы поухаживаете за мной, старина,— сказал Гриффитс, заливаясь смехом.
Утром Гриффитс поднял штору.
После ночного дежурства он выглядел бледным и утомленным, но настроение у него было отличное.
— Теперь я вас умою,— весело сказал он Филипу.
— Я могу умыться сам,— сказал сконфуженный Филип.
— Чепуха.
Если бы вы лежали в больнице, вас умывала бы сиделка, а чем я хуже сиделки?
Филип был слишком слаб, чтобы сопротивляться,— он позволил Гриффитсу обтереть ему лицо, руки, ноги, грудь и спину.
Тот делал это с милой заботливостью, не переставая добродушно болтать; потом он переменил ему простыню — совсем как это делают в больнице,— взбил подушку и поправил одеяло.
— Видела бы меня сейчас сестра Артур! — сказал он.— Вот бы ахнула...
Дикон придет проведать вас утром.
— Не понимаю, отчего вы со мной так возитесь,— сказал Филип.
— Для меня это хорошая практика.
Так интересно иметь своего пациента.
Гриффитс подал ему завтрак, а потом пошел одеться и поесть.
Около десяти часов он вернулся с гроздью винограда и букетиком цветов.
— Вы необычайно добры,— сказал ему Филип.
Он провалялся в постели пять дней.
Нора и Гриффитс ухаживали за ним поочередно.
Хотя Гриффитс был ровесником Филипа, он усвоил по отношению к нему шутливый отеческий тон.
Он был заботлив, ласков и умел ободрить больного; но самым большим его достоинством было здоровье, которым, казалось, он наделял каждого, кто с ним соприкасался.
Филип не помнил материнской ласки, и у него не было сестер, его никто не баловал в детстве, поэтому его особенно трогала женственная мягкость этого большого и сильного парня.
Он стал поправляться.
Теперь Гриффитс сидел праздно в его комнате и занимал его забавными рассказами о своих любовных похождениях.
Гриффитс любил поволочиться, у него бывало по три, по четыре любовных приключения сразу, и его повесть об уловках, к которым приходилось прибегать во избежание скандала, можно было слушать, не уставая.
У него был дар окружать все, что с ним происходило, романтическим ореолом.
Обремененный долгами, заложив все свои хоть сколько-нибудь ценные пожитки, он умел оставаться веселым, щедрым и расточительным.
Он был по натуре искателем приключений.
Ему нравились люди сомнительных профессий, с темным прошлым, а его знакомства с подонками общества — завсегдатаями лондонских кабачков — были необычайно обширны.
Женщины легкого поведения относились к нему по-дружески, делились с ним своими горестями, радостями и невзгодами; шулера, зная о его безденежье, угощали его обедом и одалживали пятифунтовые ассигнации.
Он не раз проваливался на экзаменах, но бодро переносил свои неудачи и так мило умел выслушивать родительские назидания, что его отец — врач, практиковавший в Лидсе,— не мог рассердиться на сына всерьез.
— В науках я ни бум-бум,— весело признавался он,— да и сидеть за книгами — для меня мука.
Жизнь казалась ему сплошным праздником.
И все-таки было видно, что, перебесившись и получив наконец диплом, он будет преуспевающим врачом с большой частной практикой.
Одно его обаяние само по себе могло излечивать больных.
Филип боготворил его, как боготворил когда-то в школе своих стройных, рослых и веселых однокашников.
Когда он поправился, они с Гриффитсом уже были закадычными друзьями; Филип радовался, что Гриффитс, по-видимому, любит бездельничать у него в комнате, весело болтая, отрывая его от занятий и куря одну за другой бесчисленные сигареты.
Иногда Филип брал его с собой в кабачок на Бик-стрит.
Хейуорд считал Гриффитса болваном, но Лоусон признавал его обаяние и рвался писать с него портрет: синие глаза, белая кожа и вьющиеся волосы делали его необычайно живописным.
Часто приятели спорили о вещах, о которых Гриффитс не имел представления, и тогда он спокойно сидел с добродушной усмешкой на своем привлекательном лице, справедливо полагая, что его присутствие может украсить любое общество.
Когда он узнал, что Макалистер — биржевой маклер, он стал выспрашивать у него, как заработать деньги, и тот со своей тихой улыбкой рассказал, каким бы он стал богачом, купи он в такое-то время такие-то акции.
У Филипа текли слюнки — он так или иначе тратил больше, чем хотел, и ему было бы очень кстати подзаработать хоть немного денег тем легким способом, о котором говорил Макалистер.
— Как только услышу о каком-нибудь выгодном дельце, тут же вам скажу,— говорил маклер.— Порой деньги сами плывут в руки.
Надо только дождаться своей фортуны.