От мысли о том, что между вами было, меня начинает мутить.
— Вот дурачок,— сказала она.
Он снова взял ее руки и улыбнулся.
— Ты только не думай, что я не хочу.
Ты и представить себе не можешь, как я тебе благодарен, но, понимаешь, тут я с собой совладать не могу.
— Да, ты мне настоящий друг.
Они продолжали свой разговор, и незаметно между ними возникла та близость, которой он так дорожил в прежние времена.
Наступил вечер.
Филип предложил ей вместе пообедать и сходить в мюзик-холл.
Ее пришлось уговаривать: ей ведь казалось, что положение обязывает, а в таком бедственном состоянии, как у нее, женщине неприлично развлекаться.
Наконец Филип упросил ее пойти, чтобы доставить ему удовольствие, а коль скоро она могла рассматривать свой поступок как акт самопожертвования, она быстро согласилась.
В ней появилась какая-то непривычная, трогавшая Филипа чуткость.
Она попросила его свести ее в тот маленький ресторанчик в Сохо, где они так часто бывали; он был бесконечно ей признателен — ведь ее просьба говорила о том, что с этим местом и у нее связаны счастливые воспоминания.
Во время обеда она развеселилась.
Бургундское из кабачка на углу согрело ее, и она забыла, что ей полагается сохранять постный вид.
Филип решил, что теперь самое время поговорить о будущем.
— У тебя, наверное, нет ни гроша за душой? — спросил он, выбрав подходящую минуту.
— Только то, что ты вчера дал, но мне пришлось заплатить три фунта хозяйке.
— Ну что ж, тогда я, пожалуй, дам тебе хотя бы еще десять фунтов.
Я схожу к моему адвокату и попрошу его написать Миллеру.
Раскошелиться мы его заставим. В этом я уверен.
Если мы получим от него хотя бы сто фунтов, ты сможешь протянуть, пока родится ребенок.
— Не возьму я от него ни гроша!
Лучше с голоду помру...
— Но ведь это чудовищно — он довел тебя до такой беды и бросил!
— У меня тоже есть самолюбие.
Филип чувствовал себя немножко неловко.
Для того чтобы ему хватило денег до получения диплома, ему надо было соблюдать строгую экономию. К тому же следовало оставить хоть небольшую сумму на тот год, который он собирался проработать в отделении терапии и хирургии — либо у себя, либо в какой-нибудь другой больнице.
Но Милдред столько рассказывала ему о скупости Эмиля, что он не хотел спорить с ней из-за денег, боясь, что она и его обвинит в недостатке щедрости.
— От него не возьму ни единого гроша.
Лучше пойду с протянутой рукой.
Я бы уже давно подыскала себе работу, да только боюсь, как бы мне это не повредило в моем положении.
Ничего не поделаешь, приходится думать о своем здоровье, правда?
— Ну, теперь тебе тревожиться нечего,— сказал Филип.— Я обеспечу тебя всем необходимым, пока ты не сможешь работать снова.
— Я так и знала, что могу на тебя положиться.
И Эмилю сказала, пусть не думает, что мне не к кому пойти!
Я ему всегда говорила, что ты — настоящий джентльмен в полном смысле слова.
Постепенно Филип узнал, как произошел разрыв.
Жена этого типа, видимо, проведала об интрижке, которую тот завел во время своих наездов в Лондон, и пошла к хозяину фирмы, в которой служил Эмиль.
Она грозила разводом, и фирма заявила, что Миллер будет уволен, если жена выполнит свою угрозу.
Он был страстно привязан к детям и не мог допустить мысли о том, что его с ними разлучат.
Когда перед ним встал выбор между женой и любовницей, он выбрал жену.
Боясь связать себя еще сильнее, Миллер настаивал, чтобы у них ни под каким видом не было детей, и, когда Милдред уже больше не могла скрывать, что у нее будет ребенок, и сообщила ему об этом, Миллера охватил ужас.
Воспользовавшись какой-то размолвкой, он ее бросил без всяких церемоний.
— Когда, по-твоему, ты должна родить? — спросил Филип.
— В начале марта.
— Через три месяца.
Надо было решить, что делать дальше.
Милдред заявила, что ни за что не останется в своих комнатах в Хайбэри, и Филипу тоже казалось удобным, чтобы она жила к нему поближе.
Он пообещал присмотреть завтра что-нибудь подходящее.