Она была очень маленькая и совсем ничего не весила.
Прижавшись к его плечу, Нора сладко вздохнула.
— Ну, скажи что-нибудь хорошее,— шепнула она.
— Что тебе сказать?
— Сделай усилие и выдумай, будто я тебе нравлюсь.
— Ты же знаешь, что этого мне не надо выдумывать.
У него не хватило духу сказать ей в эту минуту правду.
Он не станет ее расстраивать хотя бы сегодня; лучше, пожалуй, написать.
Так будет легче.
Он не сможет вынести ее слез.
Она заставила его себя поцеловать, и, целуя ее, он думал о Милдред, о бледном рте Милдред, о ее тонких губах.
Воспоминание о Милдред было неотступным и куда более осязаемым, чем простое воспоминание; ее образ поглощал все его мысли.
— Ты сегодня какой-то тихий,— сказала Нора.
Ее любовь поболтать была у них предметом постоянных шуток; он ответил:
— Ты никогда не даешь мне вставить словечко, вот я и разучился разговаривать.
— Но ты и не слушаешь, а это уже некрасиво.
Он слегка покраснел, испугавшись, не догадывается ли она о его тайне, и смущенно отвел глаза.
Сегодня ее легкое тело казалось ему тяжким грузом; ему было неприятно даже ее прикосновение.
— У меня затекла нога,— сказал он.
— Прости ради бога! — воскликнула она и вскочила.— Если я не отучусь от привычки сидеть у мужчин на коленях, мне придется подумать о том, как сбавить вес.
Он старательно притоптывал, делая вид, будто разминает замлевшую ногу.
Потом подошел к огню, чтобы она не смогла опять сесть к нему на колени.
Слушая ее веселый щебет, он думал, что Милдред не стоит ее подметки. Нора умела его развеселить, с ней занятно разговаривать, она умнее и куда лучше как человек.
Нора — хорошая, смелая и честная женщина, а Милдред, как ни горько в этом признаться, не заслуживает ни одного доброго слова.
Если у него есть хоть капля здравого смысла, он останется с Норой, с ней ему будет куда лучше. К тому же она его любит, а Милдред только признательна ему за помощь.
Но, что ни говори, главное — это любить самому, а не быть любимым, и его всем существом тянуло к Милдред.
Десять минут, проведенных с нею, ему куда дороже целого дня с Норой; поцелуй холодных губ Милдред ему нужнее, чем все, что может дать ему Нора.
«Ничего не могу с собой поделать,— думал он.— Она меня просто приворожила».
Ему было все равно, что она бессердечна, развратна и глупа; его не пугали ни ее жадность, ни ее пошлость — он ее любил.
Лучше какие угодно мучения с ней, чем счастье с другой.
Когда он собрался уходить, Нора спросила, словно невзначай:
— Ну а как же завтра, я тебя увижу?
— Да,— ответил он.
Он знал, что не сможет прийти, потому что должен помочь Милдред перебраться на новую квартиру, но у него не хватало мужества сказать «нет».
Он решил, что пошлет телеграмму.
Милдред утром посмотрела комнаты, осталась ими довольна, и после обеда Филип поехал с ней в Хайбэри.
У нее были сундук для платьев, другой сундук для всякой всячины: подушечек, платков, которыми она покрывала абажуры, рамочек — это, по ее мнению, придавало комнатам уют — и, кроме того, две или три большие коробки, но весь ее багаж в общем поместился на крыше кареты.
Когда они проезжали по Виктория-стрит, Филип забился в самую глубь экипажа, чтобы его не заметила Нора, если бы она случайно попалась им навстречу.
Он не успел дать телеграмму и не мог ее послать из почтовой конторы на Воксхолл-Бридж-роуд, потому что ее удивило бы, как он попал в этот район, а если уж он туда попал, то почему не зашел на соседнюю площадь, где она жила.
Он решил, что лучше, пожалуй, все-таки зайти к ней хоть на полчаса, однако эта необходимость раздражала его; он злился на Нору за то, что она вынуждала его идти на пошлые и унизительные увертки.
Зато он был счастлив, что рядом с ним Милдред.
Ему нравилось разбирать вместе с ней вещи, и он испытывал пленительное чувство обладания, устраивая ее на этой квартире,— ведь это он выбрал ее и за нее платил.
Он не разрешал Милдред утомляться.
Помогать ей доставляло ему удовольствие, а она отнюдь не стремилась делать сама то, что за нее соглашались делать другие.
Он распаковал и развесил ее платья.
Так как она, видимо, не собиралась никуда выходить, Филип подал ей комнатные туфли и снял с нее ботинки.
Услуживать ей было для него наслаждением.
— Ты меня портишь,— сказала она, ласково ероша его волосы, когда он стоял перед ней на коленях и расстегивал ботинки.
Он схватил ее руки и стал целовать.
— Какое счастье, что ты здесь, со мной!