— Воображаю, в каком он представил меня свете!
Гриффитс захохотал, и Филип заметил, что Милдред обратила внимание на его ровные белые зубы и обаятельную улыбку.
— Да вы уж вроде как старые друзья,— сказал Филип.— Я и в самом деле столько рассказывал вам друг о друге.
Гриффитс был в радужном настроении: он выдержал последние экзамены, получил диплом и только что был принят ординатором в одну из больниц северного Лондона.
Ему надо было приступить к работе в начале мая, а пока он собирался съездить домой отдохнуть; это была его последняя неделя в Лондоне, и он намеревался повеселиться вволю.
Он сразу же стал болтать забавную чепуху, что всегда восхищало Филипа, потому что сам он был на это не способен.
В том, что Гриффитс говорил, не было ничего интересного, но живость придавала его болтовне какое-то остроумие.
Он словно излучал жизненную силу, которая покоряла всех, кто с ним сталкивался; она была почти осязаема, как физическое тепло.
И Милдред в этот вечер так оживилась, что Филип ее не узнавал, ему было приятно, что его маленькое празднество так удалось.
Милдред очень развеселилась.
Она хохотала все громче и совсем позабыла ту светскую сдержанность, которую так упорно себе прививала.
Гриффитс заявил:
— Знаете, мне ужасно трудно вас звать миссис Миллер.
Филип всегда вас зовет просто Милдред.
— Надеюсь, что она не выцарапает тебе глаза, если ты будешь звать ее по имени,— засмеялся Филип.
— Тогда пусть и она зовет меня Гарри.
Филип молча прислушивался к их болтовне и думал, как хорошо видеть рядом с собой счастливых людей.
Время от времени Гриффитс его добродушно поддразнивал за то, что он такой невеселый.
— Ей-богу, Филип, он тебя просто любит! — улыбнулась Милдред.
— А что, старик у нас не так уж плох,— сказал Гриффитс и весело потряс Филипу руку.
Казалось, Гриффитса еще больше украшало то, что он привязан к Филипу.
Все трое пили редко, и вино сразу ударило им в голову.
Гриффитс стал еще разговорчивее и так разошелся, что Филип, смеясь, попросил его вести себя потише.
У Гриффитса был талант рассказчика, и его приключения становились еще романтичнее и смешнее, когда он их пересказывал.
Сам он играл в них галантную, забавную роль.
Милдред с горящими глазами заставляла его рассказывать еще и еще.
Он выкладывал одну историю за другой.
Милдред была поражена, когда в ресторане стали гасить свет.
— Господи, как быстро пролетел вечер!
Мне казалось, что сейчас не больше половины десятого.
Они встали, и, прощаясь с Гриффитсом, Милдред сказала:
— Я завтра собираюсь к Филипу пить чай.
Если хотите, можете заглянуть тоже.
— Ладно,— ответил он, улыбаясь.
По дороге домой в Пимлико Милдред не могла говорить ни о чем, кроме Гриффитса.
Ее совсем покорили его красивая внешность, хорошо сшитый костюм, приятный голос, остроумие.
— Ну, я рад, что он тебе понравился,— сказал Филип.— А помнишь, как ты фыркала, когда я хотел вас познакомить?
— Это очень мило с его стороны, что он тебя любит.
Хорошо, что у тебя есть такой друг.
Она подставила Филипу губы.
С ней это случалось редко.
— Вот сегодня я повеселилась.
Большое спасибо.
— Ах ты, дурочка,— засмеялся он, до того тронутый ее благодарностью, что на глаза у него навернулись слезы.
Она отперла свою дверь, но, прежде чем войти, снова обернулась к Филипу.
— Скажи Гарри, что я от него без ума.
— Хорошо,— рассмеялся он.— Спокойной ночи.
На следующий день, когда они пили чай, вошел Гриффитс.
Он лениво опустился в кресло.
В неторопливых движениях его крупного тела было что-то необычайно чувственное.