И, хотя Филип больше молчал, а остальные двое болтали без умолку, ему было приятно.
Он так любил их обоих, что не было ничего удивительного, если они полюбились друг другу.
Филипа не беспокоило, что Гриффитс поглощал все внимание Милдред,— ведь вечером они останутся вдвоем; он вел себя как любящий муж, который настолько уверен в привязанности жены, что его забавляет, когда жена невинно кокетничает с кем-то другим.
Но в половине восьмого он поглядел на часы и сказал:
— Нам пора идти ужинать.
Наступило молчание. Гриффитс явно не знал, как ему поступить.
— Ну что ж, я пойду,— сказал он в конце концов.— Вот не думал, что уже так поздно.
— Вы сегодня заняты? — спросила Милдред.
— Нет.
Снова наступило малчание.
Филип почувствовал, что все это начинает его раздражать.
— Я пойду умоюсь,— сказал он и добавил, обращаясь к Милдред: — Хочешь помыть руки?
Она ему не ответила.
— Почему бы вам с нами не поужинать? — спросила она Гриффитса.
Тот поглядел на Филипа и поймал его мрачный взгляд.
— Да я ведь только вчера с вами ужинал,— сказал он со смехом.— Боюсь вам помешать.
— Да что вы,— настаивала Милдред.— Уговори его с нами пойти, Филип.
Он ведь нам не помешает, правда?
— Если хочет, пожалуйста, пускай идет.
— Ну что ж, ладно,— сразу же согласился Гриффитс.— Я сейчас сбегаю наверх и приведу себя в порядок.
Как только он вышел из комнаты, Филип сердито спросил Милдред:
— С какой стати ты позвала его с нами ужинать?
— Что же я могла поделать?
Было бы невежливо его не пригласить, раз он сказал, что ему сегодня нечего делать.
— Глупости!
А какого дьявола тебе понадобилось спрашивать, что он сегодня делает?
Бледные губы Милдред сжались плотнее.
— Мне иногда тоже хочется повеселиться.
Думаешь, мне не надоедает все время быть с тобой вдвоем?
Они услышали, как по лестнице шумно топает Гриффитс, и Филип ушел в спальню мыться.
Ужинали они неподалеку, в итальянском ресторане.
Филип был зол и молчалив, но скоро понял, что проигрывает рядом с Гриффитсом, и попытался скрыть свое недовольство.
Он много выпил, чтобы заглушить ноющую боль в сердце, и старался быть разговорчивым.
Милдред, словно раскаиваясь в своих словах, с ним всячески заигрывала.
Она была нежна и предупредительна.
Постепенно Филипу стало казаться, что он дурак и зря поддался чувству ревности.
После ужина они взяли извозчика, чтобы поехать в мюзик-холл, и сидевшая между двумя мужчинами Милдред сама вложила свою руку в руку Филипа.
Всякая злость у него пропала.
Но вдруг, сам не зная как, он понял, что другую руку Милдред держит Гриффитс.
Его снова пронзила боль, настоящая физическая боль, и в ужасе он задал себе вопрос, который мог бы задать и раньше: не влюбились ли они с Гриффитсом друг в друга?
Подозрение, ярость, отчаяние, словно пеленой, застилали ему глаза, он не видел того, что происходило на эстраде, но делал вид, что ничего не случилось, и продолжал разговаривать и смеяться.
Потом его охватило странное желание помучить себя, и он встал, заявив, что пойдет чего-нибудь выпить.
Милдред и Гриффитс никогда еще не бывали вдвоем.
Он хотел оставить их наедине.
— Я пойду с тобой,— сказал Гриффитс.— Мне тоже хочется пить.
— Нет, лучше посиди с Милдред.
Филип не понимал, зачем он это сказал.
Он сознательно оставлял их вдвоем, чтобы боль, которую он и так испытывал, стала еще более невыносимой.
Он не пошел в бар, а поднялся на балкон, откуда мог потихоньку наблюдать за ними.
Они перестали смотреть на сцену и, улыбаясь, глядели друг другу в глаза.