Гриффитс что-то говорил со всегдашним увлечением, а Милдред ловила каждое его слово.
У Филипа разболелась голова.
Он стоял не шевелясь.
Он знал, что будет лишним, если вернется.
Им без него было весело, а он так страдал, так мучился.
Шло время, и в нем проснулась какая-то странная робость, боязнь подойти к ним.
Он знал, что они о нем совсем забыли, и с горечью подумал, что он заплатил за их ужин и билеты в мюзик-холл.
Как они его дурачат!
Его жег стыд.
Ему было видно, как им без него хорошо.
Филипа подмывало оставить их и уйти домой, но рядом с ними на стуле лежали его пальто и шляпа; ему придется объяснить, почему он хочет уйти!
Он пошел на свое место.
Когда Милдред его увидела, он заметил в ее глазах легкое раздражение, и сердце его упало.
— Где ты пропадал? — спросил его, приветливо улыбаясь, Гриффитс.
— Встретил знакомых.
Заговорился, не мог уйти.
Надеялся, что вы без меня не пропадете.
— Ну, я-то получил большое удовольствие,— сказал Гриффитс.— Не знаю, как Милдред.
Она засмеялась утробным смешком.
В этом смехе прозвучало такое пошлое самодовольство, что Филип пришел в ужас.
Он предложил уйти.
— Пойдем,— согласился Гриффитс.— Мы отвезем вас домой,— сказал он Милдред.
Филип заподозрил, что сказать это Гриффитса подучила она, чтобы не оставаться вдвоем с Филипом.
На извозчике он не взял ее руки, а она ее и не предложила, но он знал, что рука Милдред все время лежит в руке Гриффитса.
Больше всего его мучило то, как все это бесконечно пошло.
Пока они ехали, он спрашивал себя, сговорились ли они встретиться тайком от него, проклинал себя за то, что оставил их наедине и сделал все возможное, чтобы облегчить им обман.
— Не надо отпускать извозчика,— сказал Филип, когда они подъехали к дому, где жила Милдред.— Я очень устал и не хочу идти пешком.
На обратном пути Гриффитс весело болтал, казалось, не замечая, что Филип отвечает ему односложно.
Филип был уверен, что тот понимает, в каком он состоянии.
Наконец даже Гриффитс не смог больше преодолевать это гнетущее молчание: он стал нервничать и тоже умолк.
Филипу хотелось заговорить, но он робел, не решался, минуты текли, и вот-вот будет уже поздно.
А надо было сразу добраться до сути.
И наконец он выдавил из себя:
— Ты что, влюбился в Милдред?
— Я? — расхохотался Гриффитс.— Ах, вот почему ты так странно ведешь себя весь вечер?
Да ничего подобного, старина!
Он попытался просунуть руку Филипу под локоть, но тот отстранился.
Он знал, что Гриффитс лжет.
У него не хватало духа заставить Гриффитса отрицать, что он держал Милдред за руку.
Филип вдруг почувствовал смертельную слабость.
— Для тебя, Гарри, это ничего не значит,— сказал он.— У тебя столько женщин... Не отнимай ее у меня.
Для меня это — вся жизнь.
Я ведь столько выстрадал.
Голос его задрожал, он не смог сдержаться и всхлипнул.
Ему было мучительно стыдно.
— Милый ты мой! Да разве я стану тебя огорчать?
Я ведь тебя люблю.
Я просто валял дурака.
Если бы я знал, что ты так близко примешь это к сердцу, я вел бы себя осторожнее.
— Правда? — спросил Филип.