— Положение мое, выходит, незавидное,— сказал Филип.
Она кинула на него быстрый взгляд.
— Надо признаться, что ты принял это довольно спокойно.
— А ты бы хотела, чтобы я рвал на себе волосы?
— Я так и думала, что ты на меня рассердишься.
— Смешно, но я совсем не сержусь.
Я ведь должен был все это предвидеть.
Сам, дурак, вас свел.
И отлично знал, какие у него передо мной преимущества: он куда занятнее меня и очень красив, с ним веселее, он может с тобой разговаривать о том, что тебя интересует.
— Что ты этим хочешь сказать?
Может, я и не бог весть какая умница, тут ничего не поделаешь, но я совсем не такая дура, какой ты меня считаешь. Уж ты мне поверь!
А ты, по-моему, миленький, больно нос задираешь!
— Ты хочешь со мной поссориться? — спросил он без всякого гнева.
— Нет, но почему ты позволяешь себе разговаривать со мной, будто я какая-нибудь шваль?
— Прости, я не хотел тебя обидеть.
Давай поговорим спокойно.
Ведь ни мне, ни тебе не хочется поступать сгоряча и портить себе жизнь.
Я заметил, что ты от него без ума, и мне это показалось совершенно естественным.
Единственное, что меня огорчает,— это то, что он сознательно старался тебя увлечь.
Он ведь знает, как ты мне дорога.
Мне кажется, что с его стороны довольно подло было писать тебе это письмо через пять минут после того, как он заверил меня, будто ты нужна ему как прошлогодний снег.
— Если ты рассчитываешь, что, говоря о нем гадости, ты меня от него отвадишь, ошибаешься!
Филип помолчал.
Он не знал, как втолковать ей свою точку зрения.
Ему хотелось поговорить с ней обстоятельно и хладнокровно, но в душе у него бушевала такая буря, что мысли путались.
— Стоит ли жертвовать всем ради увлечения, которое, ты знаешь сама, недолговечно?
Ведь пойми, он никого не умеет любить дольше десяти дней, а ты женщина скорее холодная, и вряд ли тебе это так уж нужно.
— Ты думаешь?
Слыша ее сварливый тон, ему еще труднее было говорить.
— Если ты в него влюблена, делать, конечно, нечего.
Я постараюсь это стерпеть.
Мы с тобой неплохо ладим друг с другом, и признайся, что я не очень дурно к тебе относился.
Я и раньше знал, что ты меня не любишь, но я тебе нравлюсь, и, когда мы приедем в Париж, ты и думать забудешь о Гриффитсе.
Стоит тебе решиться выбросить его из головы — и ты увидишь, что это совсем не так трудно, а я заслужил, чтобы ты позаботилась и обо мне.
Она ничего не ответила, и они продолжали ужинать.
Когда молчание стало гнетущим, Филип заговорил о посторонних вещах.
Он сделал вид, будто не замечает, что Милдред его не слушает.
Отвечала она механически и сама не заговаривала ни о чем.
Под конец она резко прервала начатую им фразу:
— Знаешь, я боюсь, что не смогу ехать в субботу.
Врач мне не советует.
Он понял, что это неправда, но спросил:
— А когда ты сможешь ехать?
Она взглянула на него и, увидев, что лицо его побелело и стало каменным, пугливо отвела глаза.
В эту минуту он почти внушал ей страх.
— Да, пожалуй, лучше сказать тебе сразу и больше к этому не возвращаться. Я вообще не могу с тобой поехать.
— Я так и понял, что ты к этому клонишь.
Но теперь тебе поздно передумывать.
Я уже купил билеты и все прочее.
— Ты ведь сам говорил, что не хотел бы тащить меня силком. А я не хочу с тобой ехать. — Говорил. А теперь не говорю.