Я не позволю, чтобы меня опять надули.
Ты поедешь.
— Я тебя очень люблю. Но только как друга.
Мне противно думать о более близких отношениях.
Как мужчина ты мне не нравишься.
Я не могу, Филип.
— Но ты отлично могла еще неделю назад.
— Тогда было другое дело.
— Тогда ты еще не познакомилась с Гриффитсом?
— Ты же сам сказал, что не моя вина, если я в него влюбилась.
Она надулась и упорно не поднимала глаз от тарелки.
Филип побелел от ярости.
Ему очень хотелось стукнуть ее по лицу кулаком, и он представлял себе, как она будет выглядеть с синяком под глазом.
За соседним столиком ужинали двое парнишек лет по восемнадцати, они то и дело поглядывали на Милдред. Наверно, завидуют ему, что он ужинает с хорошенькой девушкой, а может, хотят быть на его месте.
Молчание нарушила Милдред:
— Да что хорошего, если мы с тобой и поедем?
Я все время буду думать о нем.
Вряд ли тебе это доставит удовольствие.
— Ну, это мое дело.
Она сообразила, что он подразумевал под этим ответом, и покраснела.
— Знаешь, это просто гадость!
— Ну и что?
— А я-то думала, что ты джентльмен в полном смысле слова!
— Вот и ошиблась! — засмеялся он. Этот ответ показался ему самому комичным.
— Да не смейся ты Христа ради! — воскликнула она.— Я не могу с тобой поехать, понимаешь?
Ты меня прости.
Я сама знаю, что плохо с тобой обошлась, но сердцу не прикажешь.
— Ты забыла, что, когда с тобой стряслась беда, я сделал для тебя все?
Выкладывал деньги, чтобы содержать тебя, пока не родится ребенок, платил за врача, отправил тебя в Брайтон, да и сейчас плачу за содержание твоего ребенка и за твои платья. Все, что на тебе надето, до последней нитки,— куплено на мои деньги.
— Если бы ты был настоящим джентльменом, ты бы не хвастался тем, что для меня сделал.
— Да заткнись ты бога ради!
Так уж, думаешь, мне хочется быть джентльменом?
Если бы я был джентльменом, я не стал бы путаться с такой дрянью.
И мне наплевать, нравлюсь я тебе или нет.
Мне осточертело, что меня водят за нос. Нашла дурака!
Поедешь со мной в субботу в Париж как миленькая, не то пеняй на себя!
Щеки у нее пылали от злости, и, когда она заговорила, в ее речи была та простонародная грубость, которую она обычно прятала под «великосветским» выговором.
— Меня всегда от тебя воротило, с первого дня! Сам мне навязался. А как мне тошно, когда ты меня целуешь!
Да я не позволю тебе и пальцем до меня дотронуться, лучше с голоду подохну!
Филип пытался проглотить кусок, но горло у него словно сдавило тисками.
Он залпом что-то выпил и закурил сигарету.
Он дрожал всем телом.
Говорить он не мог.
Он ждал, чтобы она встала, но она продолжала молча сидеть, уставившись на белую скатерть; если бы они были одни, он схватил бы ее и стал целовать; ему так и виделось, как откинется назад ее длинная белая шея, когда он прильнет к ее рту губами.
Они просидели целый час молча, наконец Филип заметил, что официант все чаще поглядывает на них с любопытством.
Он попросил счет.
— Пойдем? — спросил он ровным голосом.
Она ничего не ответила, но взяла сумочку и перчатки.
Потом надела пальто.
— Когда ты опять увидишь Гриффитса?