— Да?
— Если ты еще хочешь, чтобы я поехала с тобой в субботу, я поеду.
Сердце у него забилось от торжества, но торжество его длилось только миг; на смену тут же пришло подозрение.
— Это из-за денег? — спросил он.
— Отчасти,— ответила она просто.— Гарри ничем не может мне помочь.
Он задолжал за пять недель здесь, должен семь фунтов тебе, да и портной его прижимает.
Он бы с радостью что-нибудь заложил, но у него уже все в ломбарде.
Мне стоило большого труда уговорить портниху обождать с деньгами за платье, в субботу надо платить за комнату, а работу сразу не найдешь.
Надо выждать, пока освободится вакансия.
Она произнесла эту тираду спокойно, брюзгливым тоном, словно перечисляла несправедливые, но неизбежные удары судьбы.
Филип ничего не ответил.
Он заранее знал все, что она скажет.
— Почему же только «отчасти»? — спросил он, помолчав.
— Да вот Гарри говорит, что мы многим тебе обязаны.
Он говорит, что ты был настоящим другом ему, а для меня сделал то, чего, может, никто другой бы и не сделал.
Он говорит, что мы должны вести себя честно.
И потом Гарри сказал мне то же, что ты сказал о нем: он человек по природе ветреный, совсем не такой, как ты, и я была бы дурой, если бы бросила тебя ради него.
Он ненадолго, а ты надолго — это он сам говорит.
— Но ты-то хочешь со мной ехать? — спросил Филип.
— Ну что ж, пожалуй...
Он смотрел на нее, и в углах его рта обозначились горькие складки.
Да, он победил и мог поступать, как ему хотелось.
У Филипа вырвался саркастический смешок: он-то понимал свое унижение!
Она быстро подняла на него глаза, но ничего не сказала.
— Я так ждал, ждал всей душой этой поездки в Париж, надеялся, что наконец, после всех моих мук, я тоже буду счастлив...
Он не договорил.
И тут вдруг совсем неожиданно Милдред разразилась потоком слез.
Она сидела на том же кресле, на котором плакала Нора, и так же, как и она, уткнулась лицом в спинку, рядом с вмятиной от множества покоившихся тут голов.
«Не везет мне с женщинами»,— подумал Филип.
Ее худое тело содрогалось от рыданий.
Филип никогда не видел, чтобы женщина плакала с таким отчаянием.
Смотреть на это было невыносимо, и сердце его разрывалось.
Не отдавая себе отчета в том, что он делает, он подошел к ней и обнял ее, она не противилась; наоборот, в своем горе она охотно принимала его утешения.
Он шептал ей нежные, успокоительные слова.
Он сам не знал, что говорит; нагнувшись к ней, он стал осыпать ее поцелуями.
— Неужели тебе, бедняжке, так скверно? — спросил он в конце концов.
— Лучше бы я умерла,— простонала она.— Лучше бы я умерла, когда рожала.
Ей мешала шляпа, и Филип ее снял.
Он прислонил голову Милдред поудобнее к спинке кресла, отошел и сел у стола, не сводя с нее глаз.
— Какая страшная штука любовь, верно? — сказал он.— Подумать только, что люди хотят любви!
Постепенно ее рыдания стихли, обессилев, она сидела в кресле, закинув назад голову и беспомощно свесив руки.
У нее была неестественная поза, словно у манекена, на который художники набрасывают драпировки.
— Я не знал, что ты его так любишь,— сказал Филип.
Любовь Гриффитса ему была понятна — он ставил себя на место Гриффитса, смотрел на нее его взглядом, прикасался его руками; он мог представить себе, что он — Гриффитс, целовать ее его губами, улыбаться ей его смеющимися синими глазами.
Но ее чувство его удивляло.
Он не считал ее способной испытывать страсть, а это была настоящая страсть. Ошибки быть не могло.
Что-то неладное творилось у него с сердцем: ему казалось, что оно действительно рвется на части, и он чувствовал непривычную слабость.
— Я не хочу, чтобы ты была несчастна.
Тебе не придется ехать со мной, если ты этого не хочешь.
Я все равно дам тебе денег.