— Да нет, зачем же, лучше тебе пойти сразу.
Вот только я не хотел бы пока видеть Гриффитса: мне будет слишком тяжело.
Скажи ему, что у меня нет к нему злобы и всякое такое, но пускай лучше не попадается мне на глаза.
— Скажу!
— Она вскочила и стала натягивать перчатки.— Я передам тебе его ответ.
— Знаешь что, поужинай со мной сегодня.
— Хорошо.
Она подставила ему губы для поцелуя и, когда он прижался губами к ее рту, обхватила руками его шею.
— Ты просто золото, Филип!
Часа через два она прислала ему записку, что у нее болит голова и она не сможет с ним поужинать.
Филип был почти уверен, что так оно и случится.
Он знал, что она ужинает с Гриффитсом.
Его мучила ревность, но внезапная страсть, которая захватила этих двоих, представлялась ему каким-то наказанием божьим, и он был перед ним бессилен.
То, что они полюбили друг друга, казалось ему естественным.
Он видел все преимущества Гриффитса и признавал, что на месте Милдред поступил бы так же, как поступила она.
Больнее всего его поразило предательство Гриффитса: они ведь были такими близкими друзьями и Гриффитс знал, как страстно он привязан к Милдред; он мог бы его пощадить.
Филип не видел Милдред до пятницы; он совсем извелся от тоски по ней, но, когда она пришла и он понял, что мысли ее целиком заняты Гриффитсом, а о нем она просто забыла, Филип вдруг ее возненавидел.
Он сообразил наконец, почему они с Гриффитсом полюбили друг друга: Гриффитс был глуп, да, просто глуп! Филип знал это и раньше, но обманывал себя. Гриффитс — глупый и ничтожный человек; под его обаянием скрывался бессовестный эгоизм; чтобы потешить себя, он готов был пожертвовать кем угодно.
А какой пустопорожней была жизнь, которую он вел: шатание по барам, попойки в мюзик-холлах, бегство от одной доступной возлюбленной к другой...
Он никогда не читал книг, ему были понятны только скабрезность да пошлость; в голове у него не вмещалась ни одна серьезная мысль; наибольшей похвалой в его устах было слово «шикарно», он награждал им и мужчин и женщин.
Шикарно!
Неудивительно, что он нравился Милдред.
Они стоили друг друга.
Филип разговаривал с Милдред о вещах, которые обоим были неинтересны.
Он знал, что ей хочется поговорить о Гриффитсе, но не дал ей этой возможности.
Он и не вспоминал о том, что два дня назад она отказалась с ним ужинать, придумав пустую отговорку.
Он держал себя с ней небрежно, желая показать ей, что вдруг к ней охладел; он проявил редкую изобретательность, выдумывая мелкие колкости, которые были так тонки и так изысканно жестоки, что она не могла возмутиться вслух.
Наконец она поднялась.
— Мне, пожалуй, пора,— сказала она.
— Да, у тебя, верно, еще много дел,— ответил он.
Она протянула ему руку, он пожал ее и отворил дверь.
Он знал, о чем ей надо с ним поговорить, и знал также, что его высокомерный, насмешливый тон внушает ей робость.
Застенчивость Филипа часто помимо его воли делала его таким холодным и недоступным, что люди его боялись, и, поняв это, он научился при случае принимать неприступный вид.
— Ты не забыл своего обещания? — произнесла она наконец, когда он пропускал ее в дверь.
— Какого?
— Насчет денег.
— Сколько тебе?
Он произнес это ледяным тоном, который делал его слова еще более обидными.
Милдред покраснела.
Он чувствовал, как она ненавидит его в эту минуту, и удивлялся ее самообладанию, которое мешало ей наброситься на него с бранью.
Ему хотелось, чтобы она помучилась.
— Ведь мне завтра надо платить за платье и за пансион!
Но это все.
Гарри не хочет ехать, поэтому те деньги нам не нужны.
Сердце Филипа больно защемило, и он выпустил дверную ручку.
Дверь захлопнулась.
— Почему не хочет?
— Говорит, что мы не можем... не можем на твои деньги.
Дьявол обуял Филипа, дьявол мучительства, который постоянно жил, притаившись, в его душе, и, хотя все существо его восстало против того, чтобы Гриффитс и Милдред уехали, он не мог совладать с собою и стал через нее уговаривать Гриффитса.
— Не понимаю почему, раз я согласен.