К Гриффитсу он испытывал жгучую ненависть, а Милдред, несмотря на все, что произошло, желал по-прежнему, с щемящей душу силой.
Теперь он был рад, что не застал в субботу Хейуорда: ополоумев от горя и бросившись к нему искать утешения, он не смог бы удержаться и все бы ему рассказал, а Хейуорд пришел бы в негодование от его слабости.
Он стал бы его презирать, он бы, наверно, возмутился готовностью Филипа сойтись с Милдред, после того как она отдалась другому.
Ну и пусть возмущается!
Филип был готов пойти на все, подвергнуться еще более позорным унижениям, лишь бы удовлетворить наконец свою страсть.
В сумерки ноги помимо воли привели его к дому, где жила Милдред, и он поглядел на ее окно.
Оно не было освещено.
Филип не решился спросить, вернулась ли Милдред.
Он верил ее обещанию.
Но и утром письма от нее не было, а когда он прибежал к ней в полдень, служанка сказала, что Милдред все еще не приезжала.
Филип ничего не понимал.
Ведь он знал, что Гриффитс должен был уехать домой еще вчера — его ждали на свадьбу, где он был шафером, а Милдред осталась без денег.
Он перебрал в уме все, что могло случиться.
После обеда он сходил к Милдред снова и оставил записку с просьбой поужинать с ним вечером. Тон его письма был спокойный, будто за последние две недели ничего не произошло.
Он назначил место и время встречи и, все еще надеясь, вопреки здравому смыслу пошел на свидание; прождав целый час, он понял, что Милдред не придет.
В среду утром ему стало стыдно идти справляться самому, и он отправил посыльного с письмом и поручением дождаться ответа; через час мальчик вернулся с нераспечатанным письмом и сказал, что леди еще не вернулась в город.
Филип совсем потерял голову.
Этот последний обман был больше того, что он мог вынести.
Он твердил себе без конца, что презирает Милдред, и, виня в этой новой беде Гриффитса, смертельно его ненавидел; он бродил, мечтая столкнуться с ним темной ночью, с наслаждением всадить ему в глотку нож где-нибудь возле сонной артерии и бросить его подыхать на улице, как собаку.
От горя и бешенства Филип совсем потерял рассудок.
Пить ему было противно, но он пил, чтобы притупить страдания.
Он лег спать пьяный и во вторник и в среду.
В четверг он встал очень поздно и, зеленый, с мутными глазами, едва добрел до гостиной, чтобы поглядеть, нет ли писем.
Когда он узнал почерк Гриффитса, сердце его словно чем-то пронзило.
«Дорогой дружище!
Мне трудно тебе писать, однако я должен это сделать.
Надеюсь, ты не так уж страшно на меня сердит.
Я знаю, мне не следовало уезжать с Милли, но я просто не мог с собой совладать.
Она меня свела с ума, и я был готов на все, лишь бы ее добиться.
Когда она мне сказала, что ты предложил нам денег, чтобы мы уехали, я не мог устоять.
А теперь с этим покончено, мне чудовищно стыдно того, что я сделал.
И обидно, что я был таким идиотом. Я бы так хотел, чтобы ты на меня не сердился и разрешил тебя повидать.
Мне было очень больно, когда ты сказал Милли, что не хочешь меня видеть.
Черкни мне, будь другом, хоть пару строк и скажи, что ты меня простил.
Мне будет не так совестно.
Я думал, что тебя это не очень огорчает, не то ты не предложил бы нам денег.
Но я знаю, что не должен был их брать.
Я приехал домой в понедельник, а Милли захотелось побыть одной в Оксфорде еще дня два.
Она вернется в Лондон в среду, так что, когда ты получишь это письмо, вы уже встретитесь, и я надеюсь, все будет в порядке.
Прошу тебя, напиши мне, что ты меня простил.
Пожалуйста, напиши немедленно.
Всегда твой Гарри».
Филип в ярости порвал письмо.
Он не собирался на него отвечать.
Он еще больше презирал Гриффитса за это покаяние, а угрызения совести, которые тот будто бы испытывал, только злили его: можно совершить подлость, если уж ты на это пошел, но совсем гнусно потом о ней сожалеть.
Письмо ему казалось трусливым и лицемерным.
Ему была противна сентиментальность, с какой оно было написано.
— Этак легко было бы жить: сделал свинство, попросил прощения, отряхнулся и пошел дальше как ни в чем не бывало,— пробормотал он сквозь зубы.
Он от души пожелал, чтобы и ему когда-нибудь представился случай сделать Гриффитсу гадость.
Но теперь он хотя бы знал, что Милдред в городе.