Поспешно одевшись и не теряя времени на бритье, он быстро проглотил чашку чаю и сел на извозчика.
Ему казалось, что лошадь еле-еле плетется.
Ему так надо было видеть Милдред, что в душе он молил бога, в которого не верил, чтобы она хорошо его приняла.
У него было одно желание — забыть.
Он позвонил, сердце у него колотилось.
Он испытывал такую страстную потребность ее обнять, что уже не помнил о своих страданиях.
— Миссис Миллер дома? — радостно спросил он.
— Она уехала,— ответила служанка.
Он тупо на нее уставился.— Миссис Миллер заезжала час назад и забрала все свои вещи.
На секунду Филип онемел.
— Вы ей передали мое письмо?
Она сказала, куда едет?
И тут он понял, что Милдред снова его обманула.
Она не собиралась к нему возвращаться.
Он взял себя в руки, боясь показаться смешным.
— Ну, конечно, она мне даст о себе знать.
Видимо, отправила письмо по неверному адресу.
Он повернулся и в полной безнадежности побрел домой.
Как же он сразу не догадался, что она именно так и поступит? Ведь она его никогда не любила, она дурачила его с первого дня; в ней не было ни сострадания, ни доброты, ни жалости.
Единственное, что ему оставалось,— это примириться с неизбежным.
Боль, которую он испытывал, была просто ужасна; лучше умереть, чем терпеть такую боль. У него мелькнула мысль покончить со всем этим: можно броситься в реку или лечь на рельсы. Но стоило ему выразить эту мысль словами, как он сам же возмутился.
Рассудок подсказывал ему, что пройдет время и он переживет свое горе; он может заставить себя ее забыть; смешно убивать себя из-за какой-то вульгарной девки.
Ему дана только одна жизнь, и безумие ею бросаться.
Он чувствовал, что никогда не преодолеет своей страсти, но при этом знал, что время излечивает все.
Он не останется в Лондоне.
Тут все ему напоминает о его несчастье.
Филип дал телеграмму дяде, что едет в Блэкстебл, и, наспех уложив вещи, отправился первым же поездом.
Ему хотелось сбежать из убогого жилья, бывшего свидетелем стольких страданий.
Ему хотелось вдохнуть свежего воздуха.
Он сам себе был противен.
И понимал, что близок к помешательству.
С тех пор как Филип вырос, ему всегда предоставляли в доме дяди самую лучшую комнату для гостей.
Она была угловая, и одно из ее окон заслоняло большое старое дерево, зато из другого были видны сад и поле; за ними расстилались просторные луга.
Филип помнил обои в этой комнате с детства.
На стенах висели старомодные акварели, свидетели ранней викторианской поры, написанные другом детства священника.
В них было какое-то поблекшее очарование.
Туалетный стол был задрапирован туго накрахмаленной кисеей.
В комнате стоял высокий комод.
Филип вздохнул от удовольствия: он раньше и не подозревал, как ему все это дорого.
Жизнь в доме шла по давно заведенному порядку.
Мебель тут никогда не переставлялась, священник ел всегда одно и то же, говорил одно и то же, отправлялся каждый день на одну и ту же прогулку; он чуть-чуть потолстел, стал чуть-чуть молчаливее и еще ограниченнее.
Он привык жить без жены и легко без нее обходился.
Он по-прежнему ссорился с Джозией Грейвсом.
Филип нанес визит церковному старосте.
Тот еще больше похудел, чуть-чуть поседел, стал еще суровее; он сохранил прежнюю властность и прежнее отвращение к свечам на алтаре.
Лавчонки были все такими же старомодными и живописными, и, стоя перед одной из них, где продавалось все, что нужно моряку — высокие сапоги, брезент, снасти,— Филип вспомнил, как влекло его в детстве море, магия приключений и неведомого.
И все-таки он не мог справиться с собой. Каждый стук почтальона заставлял биться его сердце: а вдруг принесли письмо от Милдред, пересланное лондонской хозяйкой; но в душе Филип знал, что письма не будет.
Теперь, размышляя более спокойно, он понял, что попытка заставить Милдред его полюбить была с самого начала безнадежной.
Кто знает, какие токи идут от мужчины к женщине и от женщины к мужчине и превращают одного из них в раба; людям удобно называть это половым инстинктом, однако, если это только инстинкт, почему он рождает такое бурное влечение к одному существу, а не к другому?
И влечение это непреодолимо: рассудок не может его побороть, дружба, признательность, расчет теряют рядом с ним всякую власть.