— Я вас провожу,— предложила сиделка.
Они молча спустились по лестнице в переднюю.
Доктор остановился.
— Вы послали за деверем миссис Кэри?
— Да.
— Как вы думаете, когда он приедет?
— Не знаю, я жду телеграмму.
— А что делать с мальчиком?
Не лучше ли его куда-нибудь пока отослать?
— Мисс Уоткин согласилась взять его к себе.
— А кто она такая?
— Его крестная.
Как по-вашему, миссис Кэри поправится?
Доктор покачал головой.
ГЛАВА 2
Неделю спустя Филип сидел на полу гостиной мисс Уоткин в Онслоу Гарденс.
Он рос единственным ребенком в семье и привык играть один.
Комната была заставлена громоздкой мебелью, и на каждой оттоманке лежало по три больших подушки.
В креслах тоже лежали подушки.
Филип стащил их на пол и, сдвинув легкие золоченые парадные стулья, построил затейливую пещеру, где мог прятаться от притаившихся за портьерами краснокожих.
Приложив ухо к полу, он прислушивался к дальнему топоту стада бизонов, несущихся по прерии.
Дверь отворилась, и он затаил дыхание, чтобы его не нашли, но сердитые руки отодвинули стул, и подушки повалились на пол.
— Ах ты, шалун! Мисс Уоткин рассердится.
— Ку-ку, Эмма! — сказал он.
Няня наклонилась, поцеловала его, а потом стала отряхивать и убирать подушки.
— Мы домой поедем? — спросил он.
— Да, я пришла за тобой.
— У тебя новое платье.
Шел 1885 год, и женщины носили турнюры.
Платье было сшито из черного бархата, с узкими рукавами и покатыми плечами; юбку украшали три широкие оборки.
Капор тоже был черный и завязывался бархотками.
Няня не знала, как ей быть.
Вопрос, которого она ждала, не был задан, и ей не на что было дать заранее приготовленный ответ.
— Почему же ты не спрашиваешь, как поживает твоя мама? — не выдержала она наконец.
— Я позабыл.
А как поживает мама?
Теперь уже она могла ответить:
— Твоей маме хорошо. Она очень счастлива.
— Да?
— Мама уехала.
Ты ее больше не увидишь.
Филип ничего не понимал.
— Почему?
— Твоя мама на небе.
Она заплакала, и Филип, хоть и не знал, в чем дело, заплакал тоже.
Эмма — высокая, костистая женщина со светлыми волосами и грубоватыми чертами лица — была родом из Девоншира и, несмотря на многолетнюю службу в Лондоне, так и не отучилась от своего резкого говора.
От слез она совсем растрогалась и крепко прижала мальчика к груди.
Она понимала, какая беда постигла ребенка, лишенного той единственной любви, в которой не было и тени корысти.
Ей казалось ужасным, что он попадет к чужим людям.
Но немного погодя она взяла себя в руки.