Его интересовало, питает ли Кингсфорд к Норе какие-нибудь чувства.
В прежние времена они с Норой часто подшучивали над людьми, пытавшимися за ней ухаживать; Филип старался перевести разговор на тему, которая была знакома только ему и Норе, но журналист всякий раз вмешивался в беседу и направлял ее так, что Филипу приходилось молчать.
Нора начинала его немножко злить, ведь она должна была заметить, что его ставят в смешное положение,— может быть, она решила его таким образом проучить? Эта мысль вернула ему хорошее настроение.
Наконец часы пробили шесть, и Кингсфорд поднялся.
— Мне нужно идти,— заявил он.
Нора пожала ему руку и проводила до лестницы.
Она притворила за собой дверь и постояла с гостем на площадке.
Филип не понимал, о чем они могут так долго говорить.
— Кто такой этот мистер Кингсфорд? — весело спросил ее Филип, когда она вернулась.
— Редактор одного из журналов Хармсуорта[*97].
Последнее время он напечатал довольно много моих вещей.
— А мне уж казалось, что он никогда не уйдет.
— Я рада, что ты остался.
Мне хотелось с тобой поговорить.— Она свернулась калачиком в большом кресле, забравшись в него с ногами — она была такая маленькая, что ей это было нетрудно,— и закурила сигарету.
Филип улыбнулся, увидев знакомую позу, казавшуюся ему всегда такой забавной.
— Ты похожа на кошку.
Она сверкнула своими красивыми темными глазами.
— Да, не мешало бы мне избавиться от этой привычки.
В моем возрасте глупо вести себя как девчонка, но мне удобно сидеть, поджав ноги!
— До чего же приятно снова очутиться в этой комнате,— со счастливым вздохом сказал Филип.— Ты себе представить не можешь, как мне этого не хватало.
— Почему же, позволь спросить, ты не приходил раньше? — весело осведомилась она.
— Не смел,— ответил он, краснея.
Она мягко на него поглядела.
На ее губах появилась нежная улыбка.
— Ну и зря.
Он запнулся.
Сердце его часто билось.
— Помнишь, в тот последний раз, когда мы виделись...
Я обошелся с тобой как последняя скотина, мне ужасно стыдно...— Она смотрела на него в упор, но ничего не говорила.
Он совсем растерялся; казалось, он только сейчас понял, что явился к ней с недостойной целью.
Она и не подумала ему помочь, и тогда ему осталось только выпалить напрямик: — Сможешь ты когда-нибудь меня простить?
И тогда, уже не сдерживая охватившего его порыва, он рассказал ей, что Милдред его бросила и он был в таком отчаянии, что чуть не покончил с собой.
Он рассказал ей все: о рождении ребенка, о встрече с Гриффитсом, о своем безумстве, о своей доверчивости, о том, как подло его обманули.
Он рассказал, как часто вспоминал ее доброту, ее любовь, как горько сожалеет, что пренебрег ею,— он ведь был счастлив только с ней и знает, какой она замечательный человек.
Голос у него охрип от волнения.
Минутами ему становилось так стыдно, что он не смел поднять на нее глаза.
Лицо его было страдальчески искажено; однако он испытывал странное облегчение от того, что может все ей высказать.
Наконец он кончил.
Обессиленный, он со вздохом откинулся на спинку кресла и ждал, что? она скажет.
Он ничего от нее не скрыл и в своем самоуничижении старался изобразить себя еще презреннее, чем был на самом деле.
Его удивляло ее молчание; он поднял голову и взглянул на нее.
Она смотрела в сторону.
Лицо ее побледнело как мел, она, казалось, глубоко задумалась.
— Неужели тебе нечего мне сказать?
Она вздрогнула и покраснела.
— Да, видно, тебе пришлось несладко,— сказала она.— Мне ужасно жаль...
Она как будто хотела сказать что-то еще, но замолчала, и Филип опять стал ждать.
Наконец Нора выдавила из себя через силу:
— Я помолвлена с мистером Кингсфордом.
— Почему ты мне сразу не сказала? — закричал Филип.— Зачем тебе нужно было, чтобы я перед тобой унижался?