Он совсем не так плох, чтобы бросать работу.
У него хороший заработок, и он не может позволить себе им кидаться.
— Жить ему осталось не больше года,— сказал доктор Тайрел.
Порою разыгрывались и комедии.
Сверкали блестки простонародного юмора; появлялась какая-нибудь старушка — словно персонаж со страниц Диккенса — и забавляла всех своей чудаковатой болтовней.
Как-то раз пришла женщина, которая служила в кордебалете знаменитого мюзик-холла.
На вид ей было лет пятьдесят, но она уверяла, что ей двадцать восемь.
Накрашена она была до бесстыдства и вызывающе кокетничала со студентами, выкатывая большие черные глаза и растягивая губы в манящей улыбке.
Самомнения у нее было хоть отбавляй, и она разговаривала с доктором Тайрелом таким фамильярным тоном, словно он был ее записным поклонником. Она объявила с трудом скрывавшему смех доктору, что у нее хронический бронхит, который мешает ей выполнять профессиональные обязанности.
— Понятия не имею, с чего эта гадость ко мне прилепилась, ей-богу!
За всю свою молодую жизнь ни разу не болела.
Да разве по мне этого не видать?
Она закатывала глаза с густо накрашенными ресницами, обводила молодых людей долгим взглядом и сверкала желтыми зубами.
Говорила она с простонародным акцентом, но с такой деланной светскостью, что речь ее невозможно было слушать без смеха.
— Вы, по-видимому, простыли,— серьезно объяснил ей доктор Тайрел.— Пожилые женщины легко простуживаются.
— Ну, милый!
Разве можно говорить такие вещи даме?
Меня еще никто не называл пожилой!
Она как можно шире раскрыла глаза и склонила голову набок, поглядывая на него с невыразимым кокетством.
— В этом неудобство нашей профессии.
Приходится забывать о галантности.
Она взяла рецепт и кинула на врача последний томный взгляд.
— Вы придете поглядеть, как я танцую, дорогуша? Ну прошу вас!
— Непременно...
Он позвонил, вызывая следующую больную.
— Приятно, господа, что вы были здесь и могли оградить мою добродетель.
То, что здесь происходило, нельзя было, в сущности говоря, назвать ни трагедией, ни комедией.
Это вообще было трудно как-нибудь назвать, такая была тут смесь самых разных противоречий — и смех и слезы, и радость и горе, томительная скука и самый живой интерес (все зависело от того, как на это смотреть), столько было здесь кипучей жизни — страсти, глубокого смысла, смешного и печального, пошлого простодушия и душевной сложности, были тут и счастье и отчаяние, материнская любовь и любовь мужчины к женщине; по этим кабинетам влачило свои тяжкие стопы сладострастие; бичуя без разбора и виновных и невиноватых, беспомощных жен и беззащитных детей; пьянство порабощало мужчин и женщин, заставляя их платить роковую дань; смерть наполняла эти комнаты своими вздохами; в них слушали биение зарождающейся жизни, наполняя душу какой-нибудь бедной девушки стыдом и отчаянием.
Тут не было ни добра, ни зла.
Одна только действительность.
Жизнь.
ГЛАВА 82
В конце года, когда Филип заканчивал свою трехмесячную практику в амбулатории, он получил от Лоусона письмо из Парижа.
«Дорогой Филип!
Кроншоу в Лондоне и был бы рад тебя видеть.
Он живет в Сохо, Гайд-стрит, 43.
Не знаю, где это именно, но ты найдешь.
Будь молодчиной и присмотри за ним немножко.
Ему очень не повезло.
Он сам тебе расскажет, что делает.
Тут все идет, в общем, по-прежнему.
С тех пор как ты уехал, мало что изменилось.
Клаттон вернулся, но стал совершенно невыносим.
Рассорился со всеми.
Насколько я понимаю, у него нет ни копейки; снял у черта на рогах за Ботаническим садом маленькую мастерскую и никому не показывает своих работ.
Сам он тоже нигде не бывает, поэтому неизвестно, как он живет.
Может, он и гений, а может, и сумасшедший.
Кстати, несколько дней назад я встретил Фланагана.
Он водил миссис Фланаган по Латинскому кварталу.
Наш друг бросил искусство и вошел в отцовское дело.