Мистер Уотсон показал пальцем на Певуна:
— Нагнись.
Белый как мел Филип смотрел, как мальчик вздрагивает от каждого удара; после третьего он вскрикнул.
За этим ударом последовало еще три.
— Хватит.
Поднимайся.
Певун выпрямился.
По его лицу катились слезы.
Филип сделал шаг вперед.
Мистер Уотсон посмотрел на него.
— Тебя я пороть не буду.
Ты — новенький.
И не могу я бить калеку.
Ступайте оба и в следующий раз извольте слушаться.
Когда они вернулись в класс, их окружила толпа ребят, откуда-то пронюхавших о том, что с ними стряслось.
Мальчишки жадно накинулись на Певуна с расспросами.
Лицо у Певуна покраснело от боли, на щеках еще были следы слез.
Он мотнул головой на Филипа, стоявшего позади.
— Ему сошло с рук, потому что он калека,— сказал он зло.
Филип сжал зубы, сгорая от стыда.
Он чувствовал, что мальчики смотрят на него с презрением.
— Сколько тебе дали? — спросил один из них Певуна.
Но тот не ответил.
Он был зол: ведь ему сделали больно.
— Ты меня больше не проси с тобой играть, слышишь?
Тебе-то что!
Ты ничем не рискуешь.
— Я тебя и не просил!
— Врешь!
Он быстро дал ему подножку.
Филип всегда неустойчиво держался на ногах, он больно грохнулся об пол.
— Калека! — крикнул Певун.
Он жестоко терзал Филипа до самого конца семестра, и хотя тот старался не попадаться ему на глаза, школа была так мала, что скрыться не удавалось. Филип пробовал заговорить со своим мучителем по-товарищески; он унизился даже до того, что купил ему нож; хотя Певун и взял нож, но не утихомирился.
Раза два, доведенный до отчаяния, Филип попытался ударить или лягнуть Певуна, но тот был намного его выше и настолько сильнее, что Филип не мог с ним справиться и, натерпевшись мук, всегда был вынужден просить пощады.
Филипа угнетала развязка: унизительные извинения, которые вымогали у него при помощи нестерпимых пыток.
Но хуже всего было то, что страданиям его, казалось, не будет конца: Певуну исполнилось всего одиннадцать лет, а в приготовительных классах он пробудет до тринадцати.
Филип знал, что ему суждено целых два года прожить с палачом, от которого не было спасения.
Он был счастлив только во время уроков и когда ложился в постель.
И по вечерам к нему часто возвращалось странное чувство, что жизнь его со всеми ее бедами — только сон и утром он проснется в своей кроватке в Лондоне.
ГЛАВА 13
Прошло два года, и Филипу было уже около двенадцати лет.
Учился он в первом классе, шел вторым или третьим учеником, и после рождества, когда несколько мальчиков перейдут из его класса в Королевскую школу, он станет первым.
У него уже скопилась целая коллекция наград (никому не нужные книги на скверной бумаге, хотя и в роскошных переплетах, украшенных гербом школы). Завоеванное положение спасало его от издевательств, и жизнь больше не казалась такой уж тяжкой.
Товарищи прощали ему успехи за его хромоту.
— Подумаешь! Кэри сам бог велел получать награды,— говорили они.— Что ему еще делать, как не зубрить?..
Страх его перед мистером Уотсоном пропал.
Он привык к его львиному рыку, и, когда на плечо его опускалась тяжелая рука директора, Филип угадывал в этом прикосновении ласку.
У него была отличная память, что куда важнее для хорошего ученика, нежели умственные способности, и он знал, что мистер Уотсон рассчитывает выпустить его из приготовительной школы со стипендией.
Но Филип постоянно чувствовал себя настороже.
Младенец не отдает себе отчета в том, что тело его принадлежит ему больше, чем окружающие предметы; он играет пальцами ноги, не чувствуя, что они — часть его самого и чем-то отличаются от висящей рядом погремушки; лишь постепенно, испытав боль, ребенок начинает ощущать самостоятельное существование своего тела.