В Англии он пользовался известностью как критик и считался признанным знатоком современной французской литературы.
Он долго вращался в Париже среди сотрудников «Меркюр де Франс» — самого занимательного журнала той поры — и, довольствуясь тем, что излагал по-английски их точку зрения, приобрел у себя на родине репутацию большого оригинала.
Филип читал кое-какие из его статей.
Апджон выработал свой стиль, послушно подражая сэру Томасу Броуну: он употреблял плавные витиеватые периоды и устаревшие, пышные слова; все это придавало его писаниям видимость своеобразия.
Леонард Апджон убедил Кроншоу отдать ему все свои стихи и нашел, что их хватит на целый томик.
Он обещал пустить в ход свое влияние на издателей.
Кроншоу нуждался в деньгах.
С тех пор как он заболел, писать ему стало труднее, чем прежде: он едва зарабатывал на выпивку. Когда он стал получать письма от Апджона о том, что тот или иной издатель хоть и восхищается его стихами, но не рискует их печатать, Кроншоу стал добиваться того, чтобы стихи вышли.
Он писал Апджону о своей крайней нужде, убеждая его еще похлопотать.
Он хотел оставить после себя книгу и в глубине души считал себя великим поэтом. Он надеялся вознестись над миром, как новая звезда.
Всю жизнь он хранил эти сокровища для себя и теперь, при расставании, надменно подарит их людям: ведь ему самому они уже больше не нужны — в этом, казалось Кроншоу, было нечто благородное.
Его решение вернуться в Англию было вызвано сообщением Леонарда Апджона, что наконец нашелся издатель, который берется напечатать его стихи.
Каким-то чудом Апджону удалось убедить этого издателя заплатить десять фунтов стерлингов аванса.
— Заметьте,— сказал Кроншоу Филипу,— Мильтон тоже получил только десять фунтов аванса за «Потерянный рай».
Апджон обещал опубликовать подписную статью о стихах Кроншоу и попросить всех своих приятелей-критиков дать рецензии на книжку.
Кроншоу делал вид, что его это мало трогает, но легко было заметить, как его тешит мысль, что он произведет сенсацию.
Однажды Филип условился пообедать с Кроншоу в убогой закусочной, где тот постоянно питался; но поэта там не оказалось.
Филип узнал, что он не появляется уже три дня.
Закусив на скорую руку, он пустился на поиски квартиры, адрес которой сообщил ему в своем письме Лоусон.
Найти Гайд-стрит оказалось делом нелегким.
Ветхие дома этой улицы жались один к другому; окна были разбиты и кое-как заклеены полосками, вырезанными из французских газет; входные двери многие годы не красились; в нижних этажах ютились захудалые лавчонки, прачечные, сапожные мастерские.
На мостовой резвились оборванные дети, и старая шарманка наигрывала избитую мелодию.
В доме, где жил Кроншоу, внизу помещалась торговля дешевыми сладостями. Филип постучался в дверь, и ее открыла пожилая француженка в грязном переднике.
Филип спросил, дома ли Кроншоу.
— Ах да, здесь наверху живет какой-то англичанин, его окно выходит во двор.
Не знаю, дома он или нет.
Если он вам нужен, поднимитесь и посмотрите.
Лестница была освещена одним-единственным газовым рожком.
Стояла ужасающая вонь.
Когда Филип поднимался, из двери второго этажа выглянула какая-то женщина; она окинула его подозрительным взглядом, но ничего не сказала.
На верхнюю площадку выходили три двери.
Филип постучал в одну из них, но ответа не последовало; он постучал еще и потрогал ручку, однако дверь была на запоре.
Постучавшись в другую дверь и тоже не получив ответа, он подергал ручку.
Дверь открылась.
Он очутился в темноте.
— Кто там?
Филип узнал голос Кроншоу.
— Кэри.
Можно войти?
Ответом было молчание.
Филип вошел.
Окно было закрыто, и от зловония у него закружилась голова.
Уличный фонарь бросал в окно тусклый свет, и Филип разглядел маленькую комнатку с двумя кроватями, сдвинутыми спинка к спинке у одной из стен; кроме них, в комнате были только умывальник и стул, но свободного места оставалось так мало, что трудно было повернуться.
Кроншоу лежал на кровати, стоящей ближе к окну.
Он не пошевельнулся, но с его подушки послышался тихий смешок.
— Почему вы не зажжете свечку? — спросил он немного погодя.
Филип чиркнул спичкой и обнаружил на полу рядом с кроватью подсвечник.
Он поднес спичку к свече и поставил подсвечник на умывальник.
Кроншоу неподвижно лежал на спине; его странно было видеть в ночной рубашке, а смотреть на его лысину было даже как-то неловко.
Лицо у него было землистого цвета, как у покойника.