Глядя на него, Филип расхохотался.
Они поехали в Кеннингтон в закрытом экипаже, тщательно опустив стекла, и Филип устроил гостя в своей собственной комнате.
В это утро он купил себе подержанную кровать, дешевый комод и зеркало.
Кроншоу сразу же занялся правкой гранок.
Он чувствовал себя много лучше.
Филип нашел, что с ним легко ужиться, если не обращать внимания на его раздражительность, вызванную болезнью.
В девять часов утра у Филипа начинались лекции, так что он не видел Кроншоу до самого вечера.
Раза два Филипу удалось убедить своего гостя разделить с ним его немудреную трапезу, но у Кроншоу был слишком непоседливый характер, и обычно он предпочитал перекусить в одном из дешевых ресторанчиков Сохо.
Филип убеждал его показаться доктору Тайрелу, но Кроншоу наотрез отказался: он отлично знал, что любой врач предпишет ему бросить пить, а этого он твердо решил не делать.
По утрам он чувствовал себя совсем больным, но днем порция абсента снова ставила его на ноги, а возвратившись к ночи домой, он уже был в состоянии разговаривать с былым блеском, так поразившим Филипа, когда они впервые познакомились.
Корректура была просмотрена, и томик стихов должен был выйти из печати ранней весной, когда публика немножко оправится от лавины рождественских книг.
ГЛАВА 84
Под Новый год Филип начал практику в перевязочной хирургического отделения амбулатории.
Его обязанности мало чем отличались от прежних, они лишь приобрели ту определенность, какой хирургия вообще отличается от других отраслей медицины; он и здесь столкнулся с тем, что большинство пациентов страдает от двух болезней, которым косная публика из ложного стыда разрешает беспрепятственно губить людей.
Помощником главного хирурга, под наблюдением которого Филип делал перевязки, был некий Джекобс — маленький, толстый и лысый весельчак с зычным голосом; у него был простонародный выговор, и студенты величали его «хамом»; но он был таким даровитым хирургом и педагогом, что ему все прощали.
Он, как и Тайрел, был изрядным остряком и постоянно потешался и над больными, и над студентами.
Особое развлечение доставляли ему практиканты, да и неудивительно: они были неопытны, нервничали и не могли отплатить той же монетой.
В послеобеденные приемные часы он выкладывал практикантам начистоту все, что о них думает, и веселился при этом куда больше, чем студенты, которым приходилось с улыбкой его выслушивать.
Как-то раз на прием попал хромой от рождения мальчик.
Родителям хотелось знать, можно ли ему помочь.
Мистер Джекобс повернулся к Филипу:
— Займитесь-ка этим пациентом, Кэри.
В этом деле вы должны кое-что понимать.
Филип покраснел — врач явно хотел пошутить, и запуганные практиканты подобострастно захихикали.
Но Филипа и в самом деле глубоко занимала эта болезнь, и он изучал ее с тех пор, как поступил в институт.
Он перечитал в библиотеке все книги, где описывались разные виды врожденного искривления стопы.
Филип заставил мальчика снять ботинок и носок.
Это был четырнадцатилетний парнишка со вздернутым носом, голубыми глазами и веснушчатой физиономией.
Отец спросил, нельзя ли чем-нибудь помочь парню: шутка ли, какая это помеха, когда надо зарабатывать на хлеб.
Филип с любопытством смотрел на мальчика.
Тот был отнюдь не робкий, а, напротив, разговорчивый, веселый и даже несколько дерзкий малый, за что ему и попадало от отца.
К своей хромой ноге он относился с большим интересом.
— Понимаете, все дело в том, как эта штука выглядит со стороны,— сказал он Филипу.— Мне-то лично от нее никаких неприятностей нету.
— Помолчи, Эрни,— сказал отец.— Опять разошелся!
Филип осмотрел хромую ногу и медленно провел по ней рукой.
Он не мог понять, почему же мальчик не испытывает того унижения, которое вечно преследует его самого.
Почему он, Филип, не может относиться к своему уродству с таким философским спокойствием?
Тут к ним подошел мистер Джекобс.
Мальчик сидел на краю кушетки, по бокам стояли хирург и Филип, а вокруг них полукругом толпились студенты.
Со свойственным ему блеском Джекобс прочел небольшую наглядную лекцию о врожденных дефектах стопы; он говорил об их разновидностях и формах, зависящих от различных анатомических условий.
— Наверно, у вас talipes equinus?[*100]— внезапно спросил он Филипа.
— Да.
Филип поймал взгляды студентов и мысленно выругал себя за то, что, как всегда, залился краской.
Он почувствовал, как у него вспотели ладони.
Хирург говорил с плавностью, выработанной долгой практикой, и со свойственным ему знанием предмета.
Он был человеком, всецело увлеченным своей профессией.
Но Филип его не слушал.
Он желал только одного: чтобы все это поскорее кончилось.
Вдруг он сообразил, что Джекобс обращается к нему:
— Вы не будете возражать, если мы попросим вас на минуточку разуться?