Женщина, убиравшая квартиру Филипа, появлялась только на один час по утрам, а сам Филип вынужден был проводить весь день в больнице; поэтому Кроншоу часто приходилось оставаться одному.
Апджон заметил Филипу, что, по его мнению, кто-то должен находиться при больном, но и не подумал предложить свою помощь.
— Страшно подумать, что великий поэт брошен на произвол судьбы.
Какой ужас, если он умрет один как перст.
— Так, должно быть, и произойдет,— сказал Филип.
— Как вы можете быть таким бессердечным!
— Почему бы вам не приходить сюда каждый день работать? Тогда вы могли бы ему помочь, если понадобится,— сухо сказал Филип.
— Мне?
Милый мой, я могу работать только в привычной обстановке, да к тому же мне приходится бывать в стольких местах...
Апджона немножко сердило и то, что Филип перевез Кроншоу к себе.
— Жаль, что вы не оставили его в Сохо,— сказал он, плавно поводя своими длинными тонкими руками.— В его грязной мансарде было что-то романтическое.
Я бы еще понял, если бы вы перевезли его в Уоппинг или Шордич, но ваш благопристойный Кеннингтон!..
Ну и место, чтобы умирать поэту!
Нередко Кроншоу бывал так сварлив, что Филип с трудом сдерживался, напоминая себе, что раздражительность — один из симптомов его болезни.
Апджон забегал иногда, пока Филипа еще не было, и Кроншоу горько на него жаловался.
Апджон сочувственно выслушивал его сетования.
— Дело в том,— замечал он,— что Кэри лишен чувства прекрасного.
У него мещанская психология.
С Филипом он всегда разговаривал иронически, и тому нелегко было удержаться от резкостей.
Как-то вечером он не стерпел.
У него выдался трудный день в больнице, и он страшно устал.
Леонард Апджон пришел к нему на кухню, где он готовил себе чай, и заявил, что Кроншоу жалуется на то, что Филип изводит его, уговаривая показаться врачу.
— Разве вы не понимаете, какая вам выпала редкостная, почетная участь?
Вам следовало бы сделать все возможное, чтобы оправдать оказанное вам высокое доверие.
— Эта почетная участь мне не по карману,— сказал Филип.
Как только речь заходила о деньгах, Леонард Апджон принимал слегка пренебрежительный вид.
Эта тема коробила его чувствительную натуру.
— В поведении Кроншоу есть своя красота,— продолжал он,— а вы раните его своей назойливостью.
Вам следовало бы бережнее относиться к тонким чувствам, которые вам самому недоступны.
Лицо Филипа потемнело.
— Давайте зайдем к Кроншоу,— холодно сказал он.
Лежа на спине с трубкой в зубах, поэт читал книгу.
В комнате нечем было дышать; несмотря на все усилия Филипа, в ней царил беспорядок; вокруг Кроншоу всегда было неопрятно, где бы он ни жил.
Когда Филип и Апджон вошли, поэт снял очки.
Филип едва владел собой от бешенства.
— Апджон мне заявил,— начал он,— будто вы жалуетесь на то, что я прошу вас показаться врачу.
Я прошу вас показаться врачу потому, что вы можете умереть со дня на день, а если никто вас заранее не осмотрит, мне не выдадут свидетельства о смерти.
Назначат следствие и обвинят меня, что я оставил вас без врачебной помощи.
— Об этом я не подумал.
Я считал, что вы хотите вызвать врача ради меня, а не ради себя.
Я покажусь врачу, когда вы этого захотите.
Филип ничего не ответил и только чуть-чуть повел плечами.
Глядя на него, Кроншоу усмехнулся.
— Не сердитесь, дорогой.
Я отлично знаю: вы готовы сделать для меня все, что в ваших силах.
Давайте позовем вашего доктора, а вдруг он мне и в самом деле поможет; во всяком случае, у вас будет легче на душе.— Он перевел взгляд на Апджона.— Ты круглый дурак, Леонард.
Ну чего ты привязался к мальчику?
Хватит с него, что он терпит мои причуды.
Ты-то сам для меня ничего не сделаешь, разве что напишешь гладенькую статейку после моей смерти.
Уж я-то тебя знаю.