Филип попал в тупик; он спрашивал себя: в чем же тогда закон жизни, если его излюбленное правило бесполезно, и чем руководствуются люди в своих поступках?
Они действуют так, как подсказывают им чувства, но чувства могут быть хорошими или дурными, и только от случая зависит, приведут ли они человека к удаче или к поражению.
Жизнь казалась непостижимой путаницей, полной противоречий.
Люди спешили с места на место, подгоняемые неведомой силой; сущность происходящего ускользала от них; казалось, они спешат только для того, чтобы спешить.
На следующее утро появился Леонард Апджон с маленьким лавровым венком.
У него родилась идея возложить венок на чело мертвого поэта; несмотря на враждебное молчание Филипа, он попытался натянуть венок на лысую голову покойника; но венок выглядел на ней нелепо.
Он был похож на обрезанные от шляпы поля, которые напялил на себя третьесортный клоун из какого-нибудь мюзик-холла.
— Лучше я его положу ему на сердце,— сказал Апджон.
— Вы его положили ему на живот,— заметил Филип.
Апджон кисло улыбнулся.
— Только поэт знает, где сердце поэта,— ответил он.
Они вернулись в гостиную, и Филип рассказал, какие приготовления он сделал к похоронам.
— Надеюсь, вы не поскупились,— сказал Апджон.— Мне хотелось бы, чтобы за катафалком двигалась длинная вереница пустых карет, а на головах у лошадей колыхались высокие плюмажи. Закажите побольше факельщиков с длинными лентами на шляпах.
Вам нравится моя выдумка насчет вереницы пустых карет?
— Поскольку расходы по похоронам лягут, по-видимому, на меня, а я сейчас не при деньгах, похороны будут самые скромные.
— Но, милый мой, почему же в таком случае вы не устроили ему похорон, как нищему, на общественный счет?
В этом, по крайней мере, было бы что-то поэтическое.
У вас безошибочная тяга к мещанской золотой середине.
Филип слегка покраснел, но промолчал. А на следующий день они с Апджоном следовали за катафалком в единственной заказанной Филипом карете.
Лоусон, который не смог прийти, прислал венок; Филип тоже купил два венка, чтобы гроб не выглядел таким голым.
На обратном пути кучер нещадно подгонял лошадей.
Филип смертельно устал и вдруг заснул.
Его разбудил голос Апджона:
— Как удачно, что стихи еще не изданы.
Я думаю, их лучше чуточку задержать, а я напишу предисловие.
Я уже начал его обдумывать по дороге на кладбище.
Надо надеяться, что получится неплохо.
Так или иначе, я начну со статьи в «Сатердей».
Филип ничего не ответил, и в карете воцарилось молчание.
Наконец Апджон сказал:
— Впрочем, не стоит разбрасываться.
Пожалуй, напишу статью для одного из ежемесячных журналов, а потом напечатаю ее в виде предисловия к книжке.
Филип стал следить за ежемесячниками и несколько недель спустя прочел статью Апджона.
Она произвела небольшую сенсацию, и выдержки из нее появились в ряде газет.
Статья была очень хорошая; приведенные в ней биографические данные не отличались точностью, ибо никто ничего не знал о молодости Кроншоу, зато написана она была изящно, пышно и с чувством.
Как всегда замысловато, Леонард Апджон нарисовал прелестные картинки из жизни Кроншоу в Латинском квартале: вот он беседует с друзьями, сочиняет стихи — под его пером Кроншоу становился живописной фигурой, английским Верленом. Цветистые фразы Леонарда Апджона зазвучали трепетно и величаво, преисполнились торжественным пафосом, когда он рассказывал о жалком конце поэта, об его убогой комнатушке в Сохо; с милой скромностью, которая позволяла лишь догадываться о великодушии автора, изображались его старания увезти поэта в некий увитый жимолостью домик, окруженный фруктовым садом.
И подумать только, что черствые и бестактные, хоть и добронамеренные люди вместо этого переселили поэта в мещанскую обстановку Кеннингтона!
Леонард Апджон поведал о Кеннингтоне со сдержанным юмором, которого требовала строгая приверженность к лексике сэра Томаса Броуна.
С изящной иронией описывал он последние недели поэта — терпение, с каким он переносил сердечные, но такие неуклюжие заботы юного студента, который самочинно назначил себя его сиделкой, и плачевное положение богоподобного бродяги, попавшего в обывательское окружение.
«Красота из пепла»,— цитировал он пророка Исайю.
Какой иронией судьбы была смерть отверженного поэта в вульгарной обители мещанства; это напоминало Апджону Христа среди фарисеев — такая аналогия дала ему повод для затейливого отступления.
Потом он поведал, как некий друг — хороший вкус разрешал ему сделать только тонкий намек на то, кто был этот друг с такой пленительной фантазией,— возложил лавровый венок на сердце умершего поэта; прекрасные безжизненные руки, словно в сладостной истоме, покоились на листьях Аполлона, благоухающих всеми благовониями поэзии, нежной зеленью своей затмевающих нефрит, который привозят смуглые моряки из многоликого, загадочного Китая.
И — в качестве восхитительного контраста — статья заканчивалась описанием мещанских, будничных, прозаических похорон того, кого следовало хоронить либо как принца, либо как нищего.
Это был последний удар, роковая победа филистерства над искусством, красотой и всем, что только есть возвышенного на свете.
Никогда еще Леонард Апджон не писал лучше.
Его статья была чудом тонкости, изящества и сострадания.
Он включил в нее лучшие стихи Кроншоу; когда вышел весь томик, он уже никого не удивил; зато автор статьи основательно упрочил свое положение.
С этих пор он стал критиком, с которым следовало считаться.
Прежде он казался несколько холодным; но его статья о Кроншоу дышала такой человечностью и теплом, что читатели были совершенно покорены.
ГЛАВА 86