Весной Филип, кончив практику в амбулатории, перешел в больницу, где стал выполнять обязанности куратора.
Эта практика продолжалась полгода.
Куратор каждое утро обходил вместе с дежурным врачом палаты — сперва мужские, потом женские, вел больничные карты, наблюдал за исследованиями, а днем помогал сестрам.
Дважды в неделю главный врач совершал обход в сопровождении небольшой группы студентов, осматривал больных и давал указания.
Новая работа не была такой увлекательной и разнообразной и не позволяла так близко соприкасаться с жизнью, как работа в амбулатории, но Филип здесь многому научился.
К нему хорошо относились больные, и ему льстило, что его всякий раз встречали с радостью.
Он не то что чувствовал жалость к их страданиям, но проявлял заботу и симпатию к людям, не напускал на себя важности, и потому его любили больше, чем других практикантов.
Он был вежлив с больными, умел их ободрить, держался с ними по-приятельски.
Как и все, кто имеет отношение к больнице, он знал, что с пациентами легче иметь дело, чем с пациентками.
Женщины часто бывали ворчливы и раздражительны.
Они жаловались на перегруженных работой сестер, которые, по их мнению, не оказывали им должного внимания; как правило, они были беспокойны, неблагодарны и грубы.
Филипу посчастливилось, и он нашел себе друга.
Однажды утром лечащий врач поручил ему нового больного; присев к его кровати, Филип принялся дополнять историю болезни.
Заглянув в нее, он заметил, что профессией больного была журналистика; звали его Торп Ательни (фамилия для здешних пациентов необычная), лет ему было сорок восемь.
Больной страдал острой желтухой, но симптомы были неясные, и его положили в больницу на клиническое обследование.
Он отвечал на вопросы Филипа приятным голосом, речь его выдавала образованного человека.
Поскольку он лежал в кровати, трудно было определить его рост, но маленькая голова и маленькие руки позволяли догадываться, что он невысок.
Филип всегда обращал внимание на руки людей, и руки Ательни его удивили: они были миниатюрные, с длинными, заостренными пальцами и красивыми розовыми ногтями; очень мягкие, они, не будь желтухи, поражали бы своей белизной.
Больной держал их поверх одеяла — пальцы одной из них он слегка раздвинул — и, отвечая на вопросы Филипа, рассматривал их не без удовольствия.
Филип, пряча улыбку, взглянул на его лицо.
Желтизна не мешала ему быть по-своему красивым: у больного были голубые глаза, хорошо очерченный орлиный нос и остроконечная седая бородка; он полысел, но когда-то волосы у него явно были тонкие и красиво вились. Он и теперь носил их длинными.
— Я вижу, вы журналист,— сказал Филип.— В каких газетах вы сотрудничаете?
— Во всех без исключения.
Вам не открыть ни одной газеты, не встретив там моих писаний.
Какая-то газета лежала на столике возле постели, и, взяв ее, он указал на одно из объявлений.
Большими буквами значилось название хорошо знакомой Филипу фирмы «Линн и Седли, Риджент-стрит, Лондон»; ниже, помельче, но все же внушительным шрифтом была напечатана непререкаемая истина: «Откладывая на завтра — крадешь у себя время».
Еще ниже следовал вопрос, поражавший своей непреложностью: «Почему бы не заказать сегодня же?»
Броскими буквами повторялось, словно отголосок совести в душе убийцы: «Почему?»
Затем шло смелое заявление: «Тысячи пар перчаток лучших поставщиков мира по смехотворным ценам.
Тысячи пар носков и чулок лучших мировых фирм с сенсационной скидкой».
И наконец, снова возникал вопрос, брошенный на сей раз как вызов на турнире: «Почему бы вам не заказать сегодня же?»
— Я представитель фирмы «Линн и Седли» по делам рекламы.— Он небрежно взмахнул своей красивой рукой.— Вот как низко я пал...
Филип продолжал задавать положенные вопросы — некоторые из них просто так, для порядка, другие — хитроумно придуманные, чтобы заставить больного сообщить о себе сведения, которые тому, возможно, хотелось скрыть.
— Вы жили за границей? — спросил Филип.
— Да, одиннадцать лет в Испании.
— Чем вы там занимались?
— Был секретарем Английской компании водоснабжения в Толедо.
Филип вспомнил, что Клаттон провел в Толедо несколько месяцев, и этот ответ заставил его посмотреть на журналиста с интересом, однако он не решился выказать свое любопытство: в больнице полагалось соблюдать дистанцию между пациентами и персоналом.
Покончив с опросом, он продолжал свой обход.
Болезнь Торпа Ательни не была серьезной, и, хотя он по-прежнему был желтым, как лимон, самочувствие его улучшилось; его заставляли лежать потому, что врач предпочитал держать его под наблюдением до тех пор, пока результаты анализов не станут нормальными.
Как-то раз, зайдя в палату, Филип заметил, что Ательни читает с карандашом в руке какую-то книгу.
Когда Филип подошел поближе, он ее опустил.
— Можно посмотреть, что вы читаете? — спросил Филип, который не мог равнодушно пройти мимо книги.
Это был томик испанских стихов — сочинения Сан-Хуана де ла Круса; когда он раскрыл книгу, из нее выпал листок бумаги, исписанный карандашом.
Подняв листок, Филип заметил, что это стихи.
— Я пытался переводить.
Вы понимаете по-испански?
— Нет. Неужели вы развлекаетесь тем, что сочиняете стихи? Вот уж неподходящее занятие для лежачего больного.
— Но вы слышали о Сан-Хуане де ла Крусе?
— Ровно ничего.