— Был у них такой мистик.
Один из лучших поэтов Испании.
Мне показалось, что его стоит перевести на английский язык.
— Можно взглянуть на ваш перевод?
— Это только черновой вариант,— сказал Ательни, но поспешно протянул Филипу листок: ему явно хотелось показать свою работу.
Стихи были записаны красивым, но каким-то необычным и совершенно неразборчивым почерком: буквы были похожи на готические.
— Как у вас хватает терпения так писать?
Чудо, а не почерк!
Филип прочитал первую строфу:
Непроглядною ночью
От любовной тревоги сгорая —
О, счастье! —
Я двинулся в путь незаметно,
И мой дом погрузился в покой...
Филип поглядел на Торпа Ательни с любопытством.
Он сам не мог понять, отталкивает его новый знакомый или, напротив, привлекает к себе.
Ему померещилось, что тот говорит с ним как-то свысока,— он даже вспыхнул при мысли, что может показаться ему смешным.
— У вас редкая фамилия,— заметил он, чтобы нарушить неловкое молчание.
— Это старинная йоркширская фамилия.
Было время, когда главе нашего рода дня не хватало, чтобы объехать верхом свои владения, но все это величие — в прошлом.
Промотано, пущено на ветер.
Ательни был близорук и, разговаривая с собеседником, глядел на него очень пристально.
Он взял в руки свой томик стихов.
— Вам бы надо было научиться читать по-испански,— сказал он.— Благородный язык.
Он не так слащав, как итальянский: итальянский — язык теноров и шарманщиков, зато в испанском языке есть величие; он не журчит, как ручеек в саду, а бурлит и вздымается, как могучая река в половодье.
Эта высокопарная манера выражаться забавляла Филипа, но у него была слабость к риторике, и он с удовольствием слушал, как Ательни красочно описывает великолепие «Дон Кихота» в оригинале и романтическую, прозрачную, страстную музыку волшебника Кальдерона.
— Мне пора продолжать обход,— сказал наконец Филип.
— Ах, простите, я вас задержал.
Попрошу жену принести снимки Толедо и покажу вам.
Заходите поболтать со мной, когда будет время.
Вы даже себе не представляете, какое это для меня удовольствие.
С тех пор Филип старался урвать каждую свободную минуту, чтобы потолковать с журналистом; дружба их крепла.
Торп Ательни был хорошим собеседником.
Он не поражал остроумием, но говорил с увлечением и живостью, зажигая воображение; Филип, который так любил жить в мире фантазии, чувствовал, что его ум обогащается новыми образами.
Ательни был хорошо воспитан.
Он был значительно старше, знал жизнь и книги куда лучше, чем Филип; у него был настоящий дар вести беседу, и он этим гордился. Понимая, что в больнице он пользуется общественной благотворительностью и должен подчиняться ее строгим правилам, Ательни терпел эти неудобства легко и с юмором.
Однажды Филип спросил его, зачем он лег в больницу.
— Я принципиально пользуюсь всеми благами, которые предоставляет мне общество.
Не надо отставать от века.
Когда я болен, я без ложного стыда ложусь в городскую больницу, точно так же как посылаю своих детей в городскую школу.
— Неужели? — удивился Филип.
— Конечно! Они получают там отличное образование — куда лучше того, что я получил в Винчестере,— и как бы иначе я смог воспитать своих детей?
У меня их девять.
Вам надо поглядеть на них, когда я вернусь домой.
Хотите?
— С большим удовольствием,— ответил Филип.
ГЛАВА 87
Через десять дней Торп Ательни поправился настолько, что его выписали.
Он дал Филипу адрес, и тот пообещал прийти к нему в следующее воскресенье к часу дня обедать.
Ательни сообщил ему, что живет в доме, построенном в семнадцатом веке самим Иниго Джонсом; со свойственной ему восторженностью он превозносил балюстраду из старого дуба. Спустившись вниз, чтобы открыть Филипу дверь, он с места в карьер заставил его полюбоваться изящной резьбой дверного косяка.