Дом был запущенный и сильно нуждался в покраске, но сохранил благородные линии своей эпохи; он находился в узеньком переулке между Чансери-лейн и Холборном — модный когда-то район, который сейчас мало чем отличался от трущоб. Дом собирались снести и построить вместо него красивое конторское здание; но пока что квартирная плата была низкая, и Ательни мог снимать два верхних этажа за сходную цену.
Филип еще ни разу не видел его во весь рост и был удивлен, как он невысок.
Одет он был в причудливый наряд: на нем были синие парусиновые брюки (их во Франции носят рабочие) и сильно поношенная бархатная куртка с ярко-красным кушаком, под отложным воротником был повязан пышный бант, вроде тех, с какими рисуют на карикатурах французов в журнале «Панч».
Ательни восторженно поздоровался с Филипом.
Он сразу же заговорил о доме и любовно провел рукой по перилам лестницы.
— Посмотрите, пощупайте — ну просто шелк.
Разве это не чудо?
А через пять лет все пойдет на слом и будет брошено в огонь.
Он настоял на том, чтобы Филип зашел в одну из комнат второго этажа, где мужчина без пиджака, женщина в домашней кофте и трое детей вкушали воскресный обед.
— Я привел этого господина, чтобы показать ему ваш потолок,— сказал Ательни.— Видали вы что-нибудь подобное?
Как поживаете, миссис Ходжсон?
Это мистер Кэри, он лечил меня в больнице.
— Заходите, сударь,— сказал мужчина.— Мы рады видеть друга мистера Ательни.
Мистер Ательни показывает этот потолок всем своим друзьям.
Что бы мы ни делали — лежим в постели или даже моемся,— он все равно зайдет!
Филип понял, что они считают Ательни чудаком и все же любят его: они слушали с открытым ртом, как он ораторствовал о красотах потолка семнадцатого века.
— Какое преступление отдавать это на слом.
А, Ходжсон?
Вы же влиятельный гражданин, почему бы вам не обратиться с протестом в газеты?
Мужчина без пиджака рассмеялся и сказал Филипу:
— Мистер Ательни у нас шутник.
Говорят, дома эти такие антисанитарные, что в них даже опасно жить.
— Черт с ней, с санитарией, дайте мне искусство! — вскричал Ательни.— У меня девять детей, и плохая канализация идет им только на пользу.
Нет, нет, я не хочу рисковать.
Не надо мне ваших новшеств!
Прежде чем я двинусь отсюда, я должен убедиться, что на новом месте тоже плохая канализация.
Раздался стук в дверь, и вошла маленькая светловолосая девочка.
— Папочка, мамочка говорит: довольно тебе разговаривать, идем обедать.
— Вот моя третья дочь,— сказал Ательни, патетически указывая на нее перстом.— Ее имя Мария дель Пилар, но она охотнее откликается, когда ее зовут Джейн.
Джейн, вытри нос.
— Папочка, у меня нет платочка.
— Ладно, ладно,— ответил он, доставая огромный, огненного цвета платок,— а скажи на милость, для чего господь бог снабдил тебя пальцами?
Они поднялись наверх и ввели Филипа в комнату с темными дубовыми панелями.
Посередине стоял узкий стол тикового дерева на крестообразных ножках с двумя железными перекладинами — в Испании такие столы называют mesa de hieraje.
Все было готово к обеду: стояло два прибора, а к столу были придвинуты два больших кожаных кресла с широкими и плоскими дубовыми подлокотниками.
Кресла были строгие, изящные и неудобные.
Из мебели в комнате стоял еще только bargueno — шкафчик, искусно украшенный позолоченной чеканкой, на подставке, отделанной затейливой, хоть и несколько топорной резьбой.
В шкафчике красовалось два-три изрядно побитых, но богато расписанных фаянсовых блюда; на стенах висели картины старых испанских мастеров в великолепных, но ветхих рамах — хоть и мрачные по сюжету, пострадавшие от времени и дурного обращения и к тому же второсортные по исполнению, они все же дышали страстью.
Тут не было ничего сколько-нибудь ценного, но комната производила чарующее впечатление.
В ней было что-то пышное и в то же время строгое.
Филипу чудился тут дух старой Испании.
Когда Ательни показывал ему внутреннюю отделку горки с чудесными украшениями и потайными ящичками, в комнату вошла высокая девочка с двумя длинными золотисто-каштановыми косами.
— Мама говорит, что обед готов и вас дожидается; я его подам, как только вы скажете.
— Иди сюда, Салли, поздоровайся с мистером Кэри.— Ательни повернулся к Филипу.— Ну, разве она не великолепна?
Это моя старшая дочка.
Сколько тебе лет, Салли?
— В июне будет пятнадцать.
— Я окрестил ее Мария дель Соль — она мой первенец — и посвятил ее ослепительному солнцу Кастилии, но мать зовет ее Салли, а братец — Мордашкой.
Девочка покраснела и смущенно улыбнулась, показав ровные белые зубы.
Она была рослой для своих лет, хорошо сложена, с приятными серыми глазами, широким лбом и румянцем во всю щеку.