Филип не стал спрашивать, как расстроился этот неудачный брак, но Ательни и не подумал ничего скрывать.
— Знаете, мы ведь с Бетти не женаты: моя жена отказалась дать мне развод.
Дети мои незаконнорожденные — все до единого, но разве им от этого хуже?
Бетти была одной из горничных в красном кирпичном домике в Кенсингтоне.
Лет пять назад я остался без гроша в кармане, а у меня уже было семеро детей; я пошел к моей супруге и попросил мне помочь.
Она сказала, что назначит мне пособие, если я брошу Бетти и уеду за границу.
Можете себе представить — чтобы я бросил Бетти!
Нет уж, мы предпочли некоторое время поголодать.
Супруга моя утверждает, что меня влечет к подонкам.
Пусть я опустился, упал в глазах света, зарабатываю три фунта в неделю в качестве рекламного агента мануфактурной фирмы, но я денно и нощно благодарю бога за то, что не живу в красном кирпичном домике в Кенсингтоне.
Салли принесла чеддерский сыр, и Ательни продолжал свою речь:
— Величайшее заблуждение на свете — считать, что без денег нельзя вырастить детей.
Деньги нужны, чтобы сделать из них леди и джентльменов, но я не желаю, чтобы мои дети были леди и джентльмены.
Через год Салли будет зарабатывать себе на жизнь.
Она поступит в учение к портнихе, правда, Салли?
А мальчики послужат своей родине.
Хочу, чтобы все они пошли во флот: жизнь там веселая и здоровая, пища хорошая, жалованье тоже, а к концу своих дней они будут обеспечены пенсией.
Филип закурил трубку.
Ательни скручивал себе сигареты из гаванского табака.
Салли убрала со стола.
Филип был человек скрытный, и такая словоохотливость его смущала.
Удивительное создание этот Ательни со своим чужеземным видом и мощным голосом в крохотном теле, со своей кичливостью и высокопарной речью!
Во многом он напоминал Филипу Кроншоу.
У него та же независимость мысли, та же любовь к веселой, беспорядочной жизни; но у Ательни куда более жизнерадостный характер и куда менее утонченный ум, чем у Кроншоу: он не питал той склонности к отвлеченным материям, которая делала беседу с поэтом такой увлекательной.
Ательни очень гордился своим древним родом. Он показал Филипу несколько фотографий усадьбы Елизаветинской эпохи и заявил:
— Род Ательни жил здесь в течение семи столетий.
Ах, если бы вы видели, какие там камины и потолки!
В стенной панели был потайной шкафчик; он достал оттуда свиток со своей родословной и показал его Филипу с ребяческим удовольствием.
Родословная и в самом деле была внушительная.
— Видите, как повторяются наши семейные имена — Торп, Ательстан, Гарольд, Эдвард; я дал их своим мальчикам.
А девочкам, как видите, я дал имена испанские.
В душе Филипа шевельнулось неприятное подозрение, что вся эта история была только выдумкой, рассказанной, правда, без всякой низменной цели, просто из желания произвести впечатление, удивить, поразить.
Ательни сообщил ему, что учился в знаменитой школе в Винчестере, но Филипу, тонко различавшему оттенки людского поведения, не верилось, что тот воспитывался в одном из лучших закрытых учебных заведений.
Когда Ательни объяснял ему, какие родовитые браки заключали его предки, Филип подумал, не был ли он сыном какого-нибудь торговца в Винчестере, комиссионера или владельца угольного склада и просто однофамильцем тех именитых дворян, чье родословное дерево он показывал с такой гордостью.
ГЛАВА 88
В дверь постучали, вошел весь выводок детей.
Теперь они были умыты и опрятно одеты; лица сияли чистотой, и волосы были приглажены; под предводительством Салли они отправлялись в воскресную школу.
Ательни принялся с ними шутить, как всегда по-актерски, с преувеличенным жаром, но не мог скрыть, что души в них не чает.
Он трогательно гордился их красотой и здоровьем.
Филип заметил, что они несколько робеют в его присутствии; когда отец их выпроводил, они убежали с явным облегчением.
Через несколько минут появилась миссис Ательни.
Она сняла свои папильотки, и волосы у нее были замысловато причесаны.
На ней были простое черное платье и шляпа с искусственными цветами, и она с трудом натягивала черные лайковые перчатки на свои красные натруженные руки.
— Я ухожу в церковь,— объявила она.— Вам ведь больше ничего не нужно?
— Что ж, помолись за меня,— сказал Ательни.
— Мои молитвы тебе уже не помогут: слишком поздно,— улыбнулась она.
Потом, повернувшись к Филипу, произнесла нараспев: — Никак не могу заставить его ходить в церковь.
Чем он лучше какого-нибудь атеиста?
— Ну, разве она не похожа на вторую жену Рубенса? — воскликнул Ательни.— Как бы она великолепно выглядела в костюме семнадцатого века!
Вы только на нее поглядите!