Миссис Ательни стала называть окрестных фермеров.
Ей было так приятно поговорить о местах, где протекла ее молодость, припомнить случаи из своей жизни, старых знакомых, которых она и сейчас себе живо представляла, обладая памятливостью людей ее круга.
Странное волнение испытывал и Филип.
В эту комнату, отделанную панелью, в самый центр Лондона, словно ворвалось дыхание полей.
Перед ним встали тучные нивы Кента, обсаженные стройными вязами; его ноздри снова вдыхали знакомый воздух, пропитанный солью Северного моря и потому такой свежий и живительный.
Филип ушел только в десять часов вечера.
В восемь пришли пожелать спокойной ночи дети и без церемоний потянулись к Филипу, чтобы он поцеловал их на прощание.
У него стало тепло на сердце.
Одна только Салли протянула ему руку.
— Салли никогда не целуется с мужчинами при первой встрече,— пошутил Ательни.
— Тогда пригласите меня еще,— сказал Филип.
— Не обращайте внимания на то, что говорит папа,— отозвалась Салли с улыбкой.
— Эту молодую женщину нелегко сбить с толку,— заметил ее отец.
Пока миссис Ательни укладывала детей, мужчины поужинали хлебом с сыром и пивом; когда Филип пошел на кухню попрощаться с миссис Ательни, хозяйка дома отдыхала, читая «Уикли диспетч»; она радушно пригласила его заходить.
— Пока у Ательни есть работа, у нас всегда хороший обед по воскресеньям,— сказала она,— а для него это будет сущим благодеянием, если вы зайдете поболтать с ним.
В следующую субботу Филип получил от Ательни открытку — тот приглашал его назавтра к обеду; но, опасаясь, что из-за недостатка средств его новые друзья не слишком обрадуются новому нахлебнику, Филип написал в ответ, что может прийти только к чаю.
Чтобы не быть хозяевам в тягость, он купил большой сливовый пирог.
Все семейство обрадовалось его приходу, а пирог окончательно покорил детвору.
Филип настоял на том, чтобы чаепитие происходило со всеми вместе на кухне, и за столом было шумно и весело.
Вскоре у Филипа вошло в привычку каждое воскресенье посещать семейство Ательни.
Простота и естественность сделали его всеобщим любимцем, к тому же дети чувствовали, что и он к ним привязался.
Как только у входной двери раздавался звонок, кто-нибудь из ребят высовывал из окна голову, проверяя, он ли это, а затем вся ватага с шумом неслась вниз по лестнице.
Они всем скопом бросались ему на шею.
Когда садились пить чай, разгоралась борьба за право сидеть с ним рядом.
Скоро они уже звали его дядей Филипом.
Ательни был очень словоохотлив, и Филип понемногу узнал все злоключения его жизни.
Он переменил множество профессий, и, как понял Филип, дело у него всегда кончалось крахом.
Он служил на чайной плантации на Цейлоне и агентом по продаже итальянских вин в Америке; дольше всего он проработал секретарем в компании водоснабжения Толедо; был и журналистом: сперва — судебным репортером вечерней газеты, потом — помощником редактора в провинции и, наконец, заведующим отделом одной из газет на Ривьере.
О каждой своей работе он мог рассказать кучу забавных историй, что с удовольствием и делал, гордясь умением быть душой общества.
Он много читал, но излюбленным его чтением были книги редкие; он засыпал собеседника самыми неожиданными сведениями по различным вопросам, как ребенок радуясь его удивлению.
Три-четыре года назад крайняя нищета заставила его поступить рекламным агентом в большую мануфактурную фирму; и, хотя он считал, что нынешняя работа не соответствует его способностям — а он их ставил очень высоко,— непреклонность жены и нужды многочисленного семейства заставляли его держаться за эту службу.
ГЛАВА 90
Покидая своих новых друзей, Филип всегда прогуливался по Чансери-лейн и Стренду до остановки омнибуса в конце Парламент-стрит.
В одно из воскресений, месяца через полтора после первого знакомства с семейством Ательни, он отправился домой обычной дорогой, однако кеннингтонский омнибус оказался переполненным.
Стоял июнь, но весь день шел дождь, и вечер был сырой и холодный.
Филип решил пройти назад, до остановки на площади Пикадилли; омнибус останавливался там возле фонтана, и в нем редко сидело больше двух-трех человек.
Ходил он по этой линии с перерывом в пятнадцать минут, и Филипу пришлось подождать.
Он принялся рассеянно разглядывать толпу.
Приближался час закрытия кабачков, и на улицах было людно.
В голове у Филипа все еще вертелись мысли, на которые с таким завидным мастерством умел натолкнуть собеседника Ательни.
Вдруг у него замерло сердце.
Он увидел Милдред.
Он о ней не думал уже несколько недель.
Переходя площадь со стороны Шефтсбери-авеню, она остановилась, чтобы переждать вереницу экипажей.
Она так внимательно глядела на дорогу, что не замечала ничего вокруг.
На ней были большая черная соломенная шляпа с пышными страусовыми перьями и черное шелковое платье — по моде того времени оно было со шлейфом; когда путь освободился, Милдред пересекла площадь и, волоча за собой шлейф, пошла вниз по Пикадилли.
С бьющимся сердцем Филип последовал за ней.
Он не собирался с ней заговаривать, но его удивило, что она куда-то направляется в такой поздний час, и ему хотелось увидеть ее лицо.
Она шла медленным шагом, свернула на Эр-стрит и вышла на Риджент-стрит.
Оттуда она пошла обратно к площади Пикадилли.