— Я рада, что могу хоть немножко посидеть.
Эти слова и то, что под ними подразумевалось, ударили его в самое сердце; нестерпимо было видеть, с какой усталостью откинулась она на стуле.
Молчание тянулось так долго, что Филип от смущения закурил.
— Спасибо тебе, что ты ничем меня не попрекнул.
Мало ли что ты мог бы мне сказать.
Он увидел, что она снова плачет.
Филип вспомнил, как она пришла к нему в слезах, когда ее бросил Эмиль Миллер.
Воспоминания о том, что ей пришлось пережить, и о своем собственном унижении, казалось, усугубляли жалость, которую он к ней испытывал.
— Если бы я только смогла из этого выкарабкаться! — простонала она.— Мне все это так противно.
Не гожусь я для этой жизни, я совсем не такая.
Чего бы я только не дала, чтобы выбраться,— даже в прислуги пойду, если меня возьмут.
Лучше бы мне умереть!
От жалости к самой себе она громко расплакалась.
Ее худое тело дергалось от истерических рыданий.
— Разве ты поймешь, что это за жизнь?
Никто этого не поймет, пока сам не испытал.
Филип не мог смотреть, как она плачет.
Ужас ее положения был для него просто пыткой.
— Бедняжка,— шептал он.— Бедняжка.
Он был взволнован до глубины души.
Внезапно ему пришла в голову мысль.
Она привела его самого в восторг.
— Послушай,— начал он,— если тебе хочется бросить эту жизнь, я вот что придумал.
Мне сейчас живется очень туго, и я должен экономить на всем; но у меня что-то вроде маленькой квартирки в Кеннингтоне, и там есть лишняя комната.
Если хочешь, можешь переселиться туда с ребенком и жить у меня.
Я плачу женщине три шиллинга шесть пенсов в неделю за уборку и кое-какую стряпню.
Ты могла бы взять это на себя, а твое питание обойдется немногим дороже тех денег, которые я ей плачу.
Прокормиться вдвоем или одному — стоит почти одинаково, а ребенок меня не объест.
Она перестала плакать и смотрела на него во все глаза.
— Неужели ты примешь меня обратно после всего, что было?
Филип, слегка покраснев, вынужден был ей объяснить:
— Я не хочу, чтобы ты поняла меня превратно.
Я просто даю тебе комнату, которая мне ничего не стоит, и буду тебя кормить.
Я ничего от тебя не жду взамен, кроме того, что делает женщина, которая меня обслуживает.
Помимо этого, мне от тебя ничего не надо.
Думаю, что со стряпней ты как-нибудь справишься.
Она вскочила и хотела к нему броситься.
— Какой ты добрый, Филип!
— Нет, пожалуйста, не подходи ко мне,— поспешно сказал он, вытянув руку, словно для того, чтобы ее отстранить.
Он не очень хорошо понимал почему, но даже от мысли о том, что она может к нему прикоснуться, его коробило.
— Я могу быть для тебя только другом,— добавил он.
— Ты такой добрый,— повторяла она.— Такой добрый...
— Значит, ты переедешь?
— Ну конечно, я на все готова, лишь бы из этого выкарабкаться.
Ты не пожалеешь о том, что сделал, Филип, никогда.
И я могу сейчас же переехать?
— Лучше завтра.
Неожиданно она снова разразилась слезами.
— Чего же ты опять плачешь? — улыбнулся он.
— Я так тебе благодарна.