Ему нужно было просуществовать еще два года до получения диплома, и потом он собирался поработать ординатором в больнице — словом, еще три года он не мог надеяться на какой-либо заработок.
Даже при самой строгой экономии к концу этих трех лет у него останется не больше ста фунтов.
Это — очень небольшое подспорье на случай болезни или безработицы.
Удачная биржевая спекуляция была бы для него спасением.
— Ну ничего,— утешил его Макалистер.— Наверно, еще что-нибудь подвернется.
Южноафриканские акции очень скоро снова должны подскочить, и тогда я посмотрю, что можно будет для вас сделать.
Южноафриканские бумаги были специальностью Макалистера, и он часто рассказывал приятелям об огромных состояниях, нажитых год или два назад, когда на бирже был большой бум.
— Ладно, не забудьте меня в следующий раз,— сказал Филип.
Они проболтали почти до полуночи; Филип, который жил дальше других, ушел первым.
Ему нужно было поймать последний трамвай — иначе придется идти пешком и он попадет домой очень поздно.
Даже на трамвае он добрался к себе лишь около половины первого.
Поднявшись наверх, он, к своему удивлению, нашел Милдред сидящей в кресле.
— Как, ты еще не ложилась? — воскликнул он.
— Мне не хотелось спать.
— Все равно надо было лечь в постель.
Ты бы отдохнула.
Она не двинулась с места.
Филип заметил, что после ужина она снова переоделась в свое черное шелковое платье.
— Я подумала, что мне лучше тебя дождаться, а вдруг тебе что-нибудь понадобится.
Она взглянула на него, и на ее тонких бескровных губах мелькнула тень улыбки.
Филип не был уверен, правильно ли он ее понял.
Он почувствовал неловкость, но ответил весело и непринужденно:
— С твоей стороны это очень мило, но ты, пожалуйста, не дури!
Марш скорей в постель, не то завтра утром глаз не продерешь.
— Мне еще не хочется ложиться.
— Глупости,— холодно отрезал он.
Она немного надулась, поднялась и ушла в свою комнату.
Он улыбнулся, когда она громко щелкнула ключом.
Несколько дней прошли спокойно.
Милдред осваивалась с новой обстановкой.
Когда Филип убегал после завтрака, у нее оставалось свободным все утро для домашних дел.
Ели они самые незатейливые блюда, но ей нравилось обходить все лавки, делая свои скромные покупки; готовить себе одной она не хотела и днем ела хлеб с маслом, запивая его какао; потом она выносила колясочку и отправлялась гулять с ребенком, а вернувшись домой, сидела сложа руки до самого вечера.
Она чувствовала такую усталость, что ей не хотелось лишних хлопот.
Филип поручил Милдред заплатить за квартиру, и она завела дружбу с его замкнутой хозяйкой; через неделю она могла рассказать Филипу о его соседях больше, чем он узнал о них за год.
— Хозяйка — очень симпатичная женщина,— заявила как-то раз Милдред.— Настоящая леди.
Я ей сказала, что мы женаты.
— Ты думаешь, без этого нельзя?
— Надо же мне было ей что-то сказать.
Ведь это выглядит странно, что я здесь живу, раз мы не женаты.
Уж и не знаю, что она может обо мне подумать!
— Сомневаюсь, чтобы она тебе поверила.
— Пари держу, что поверила.
Я ей сказала, что мы женаты уже два года — понимаешь, из-за ребенка,— но твои родные и слышать об этом не хотят, пока ты еще студент; вот нам и приходится все держать в секрете. Но теперь они согласились, и мы все поедем к ним на лето.
— Ты известная мастерица придумывать всякие сказки,— сказал Филип.
Его немножко злило, что Милдред по-прежнему любит приврать.
За последние два года она ровно ничему не научилась.
Но он только пожал плечами.
«В конце концов от кого было ей научиться?» — подумал он.
Вечер был прекрасный — теплый и безоблачный; казалось, все население южного Лондона высыпало на улицы.
В воздухе было что-то будоражащее; лондонцы сразу же чувствуют перемену погоды — их неудержимо влечет вон из дома.