Убрав со стола, Милдред подошла к окну.
Снизу доносился уличный шум — голоса прохожих, стук колес, дальние звуки шарманки.
— Тебе, наверно, нужно работать? — грустно спросила Милдред.
— Не мешало бы, но надо мной не каплет. А что?
— Мне бы так хотелось пройтись.
Мы не можем покататься на империале?
— Если хочешь.
— Пойду надену шляпку,— радостно сказала она.
В такой вечер было почти невозможно усидеть дома.
Ребенок спал, и его спокойно можно было оставить одного; Милдред говорила, что всегда оставляла его по вечерам, когда выходила из дому,— он никогда не просыпался.
Милдред, надев шляпу, вернулась; она была очень оживлена.
По случаю прогулки она чуть-чуть подрумянила щеки.
Филип решил, что она порозовела от удовольствия; он был тронут ее ребяческой радостью и упрекал себя за то, что был с ней слишком суров.
Выйдя на воздух, она засмеялась.
Первый же трамвай, который им попался, шел к Вестминстерскому мосту, и они сели.
Филип курил трубку; сверху они разглядывали людные улицы.
Магазины были открыты и ярко освещены, в них толпились покупатели.
Они проезжали мимо мюзик-холла, и Милдред воскликнула:
— Ах, Филип, пойдем в мюзик-холл!
Я там не была целую вечность.
— Ты ведь знаешь, партер нам теперь не по карману.
— Все равно, мне хорошо будет и на галерке.
Они сошли с трамвая и вернулись назад, к подъезду мюзик-холла.
Им достались превосходные места по шесть пенсов — правда, далеко, но все же не на галерке, а вечер был так хорош, что народу пришло немного, и им было отлично видно.
У Милдред блестели глаза.
Она от души веселилась.
Ее непосредственность трогала Филипа.
Милдред была для него загадкой.
Кое-какие ее черты ему по-прежнему нравились; в ней, казалось ему, немало хорошего; она не виновата, что ее скверно воспитали и жизнь у нее была нелегкая; прежде он зря осуждал ее за многое. Глупо требовать от нее добродетелей, которыми она не обладала.
В других условиях из нее, может быть, получилась бы прелестная девушка.
Она совсем не приспособлена к борьбе за существование.
Глядя теперь сбоку на ее лицо с полуоткрытым ртом и слегка порозовевшими щеками, он подумал, что она выглядит удивительно целомудренной.
Филип почувствовал к ней глубочайшую жалость и от души простил ей страдания, которые она ему причинила.
У него заболели глаза от табачного дыма, но, когда он предложил уйти, она повернулась к нему с умоляющим видом и попросила досидеть до конца.
Он улыбнулся и не стал возражать.
Она взяла его за руку и держала ее, пока в зале не зажгли свет.
Когда они вместе с толпой зрителей вышли на людную улицу, ей все еще не хотелось домой; они пошли бродить по Вестминстер-Бридж-роуд, рассматривая прохожих.
— Я давно не получала такого удовольствия,— сказала она.
У Филипа было хорошо на душе, и он благодарил судьбу за то, что поддался внезапному порыву и взял к себе Милдред с ребенком.
Приятно было видеть, как она радуется.
Наконец она устала, они сели в трамвай; было уже поздно, и когда они сошли и свернули в свою улицу, кругом не было ни души.
Милдред взяла его под руку.
— Совсем как прежде, Фил,— сказала она.
Она еще никогда так его не звала. Филом называл его Гриффитс; он почувствовал, даже теперь, спустя столько времени, что его словно кольнуло.
Филип помнил, как ему хотелось тогда умереть; мучения его были ужасны, и он всерьез помышлял о самоубийстве.
Господи, до чего же это было давно!
Он усмехнулся, думая о том, каким был прежде.
Теперь он не испытывал к Милдред ничего, кроме беспредельной жалости.
Они пришли домой, и Филип зажег газ в гостиной.
— Спит ребенок? — спросил он.