Сильная хромота помешала бы вашей врачебной практике.
У обывателя много всяких причуд, ему не нравится, если у врача что-нибудь не в порядке.
Филипу отвели «маленькую палату» — это была комнатка на лестничной площадке, примыкавшая к общей палате,— ее оставляли для особых случаев.
Он пролежал там месяц: хирург не разрешил ему выписаться, пока он не начал ходить. Филип очень хорошо перенес операцию и провел время не без приятности.
Его навещали Лоусон и Ательни, а как-то раз миссис Ательни привела двух своих детей; время от времени забегали поболтать знакомые студенты; два раза в неделю заходила Милдред.
Все были к нему очень предупредительны, и Филип, которого всегда удивляло малейшее внимание к нему, был растроган.
Он наслаждался полной беззаботностью своего существования: здесь ему нечего было тревожиться о будущем — хватит ли ему денег и выдержит ли он выпускные экзамены; он мог читать, сколько душе угодно.
Последнее время ему мало приходилось читать — мешала Милдред: стоило ему сесть за книгу, как она отпускала какое-нибудь бессмысленное замечание и не успокаивалась до тех пор, пока не получала ответа, и всякий раз, как он, устроившись поудобнее, углублялся в чтение, она непременно просила его сделать что-нибудь по дому и совала ему то бутылку, которую не могла откупорить, то молоток, чтобы вбить гвоздь.
Они условились поехать в Брайтон в августе.
Филип хотел снять комнаты, но Милдред заявила, что ей тогда придется хозяйничать, а отдохнет она только в том случае, если они поселятся в пансионе.
— И так каждый день приходится готовить обед. Как мне это осточертело! Я хочу хоть на время избавиться от кухни.
Филип согласился. Милдред случайно знала один пансион в Кемптауне, где, по ее словам, брали не больше двадцати пяти шиллингов в неделю с человека.
Филип договорился с ней, что она туда напишет и попросит оставить им комнаты, но, вернувшись домой из больницы, выяснил, что она ничего не сделала.
Он рассердился.
— Неужели ты так была занята? — спросил он.
— Не могу же я обо всем помнить.
Разве я виновата, что забыла?
Филипу не терпелось поскорее попасть на море, и он не захотел затевать переписку.
— Мы оставим багаж на вокзале,— сказал он,— и отправимся в пансион; если у них будут свободные комнаты, мы пошлем за вещами швейцара.
— Как тебе угодно! — сухо сказала Милдред.
Она терпеть не могла упреков. Обиженно замкнувшись в высокомерном молчании, она безучастно смотрела, как Филип готовится к отъезду.
От августовского солнца в тесной квартирке было жарко, улица дышала в раскрытое окно зловонным зноем.
Лежа в тесной больничной палате, в четырех стенах, выкрашенных красной клеевой краской, Филип истомился по свежему воздуху и по морской волне, бьющей в грудь пловца.
Он чувствовал, что сойдет с ума, если ему придется провести в Лондоне хотя бы одну ночь.
Милдред снова пришла в хорошее расположение духа, когда увидела улицы Брайтона и толпы отдыхающих; по дороге в пансион оба они были в отличном настроении.
Филип поглаживал щечки ребенка.
— Мы покрасим их совсем в другой цвет, дайте только срок,— говорил он, улыбаясь.
Подъехав к пансиону, они отпустили извозчика.
Дверь открыла неряшливая горничная; когда Филип спросил, есть ли свободные комнаты, она ответила, что узнает, и позвала хозяйку.
Сверху деловито спустилась толстая пожилая женщина; она оглядела их испытующим оком, как положено людям ее профессии, и спросила, что им угодно.
— Нам нужны две небольшие комнаты, а если у вас найдется детская кроватка, поставьте ее в одну из них.
— К сожалению, у меня нет двух комнат.
Есть большая комната на двоих, и я могла бы поставить туда еще кроватку.
— Это нам, пожалуй, не подойдет,— сказал Филип.
— На этой неделе я смогу дать вам еще одну комнату.
В Брайтоне сейчас полно, и приходится мириться с неудобствами.
— Филип, если это только на несколько дней, может, мы обойдемся? — вставила Милдред.
— Нас больше устроили бы две комнаты.
Вы не могли бы порекомендовать другой пансион?
— Конечно, но не думаю, что у них дело обстоит лучше.
— Дайте мне все-таки адрес.
Пансион, который порекомендовала толстуха, находился на соседней улице, и они пошли туда пешком.
Филип ходил уже неплохо, хотя был еще слаб и ему приходилось опираться на палку.
Милдред несла ребенка.
Часть пути они прошли молча, но вдруг он заметил, что Милдред плачет.
Это его разозлило, и он решил не обращать на нее внимания, но она не дала ему этой возможности.
— Одолжи мне платок.
Я не могу достать свой из-за ребенка,— произнесла она, отвернув лицо и всхлипывая.
Не говоря ни слова, он протянул ей носовой платок.
Она вытерла глаза и, так как он молчал, продолжала: