— Можно подумать, что я заразная!
— Пожалуйста, не устраивай сцен на улице.
— Это выглядит так странно, когда настаивают на отдельных комнатах.
Что они о нас подумают?
— Если бы они больше о нас знали, они, вероятно, поражались бы нашей добродетели.
Она искоса на него поглядела.
— А ты не проговоришься, что мы не женаты? — поспешно спросила она.
— Нет.
— Отчего же ты не хочешь жить со мной в одной комнате, как будто мы женаты?
— Милая, мне трудно тебе объяснить.
Я не хочу тебя обижать, но я просто не могу.
Возможно, это глупо, бессмысленно, но это сильнее меня.
Я так тебя любил, что теперь...— Он прервал себя.— Ей-богу же, тут ничего не поделаешь.
— Нечего сказать, здорово ты меня любил!
Пансион, куда их направили, содержала суетливая старая дева с хитрыми глазами и болтливым языком.
Да, они могут получить одну большую комнату на двоих (тогда им придется платить двадцать пять шиллингов в неделю с каждого и еще пять шиллингов за ребенка) или же две небольшие комнаты, что будет стоить на целый фунт дороже.
— За лишнюю комнату приходится брать много больше,— извиняющимся тоном пояснила женщина,— ведь в крайнем случае я могу поставить вторую кровать и в комнату для одного.
— Ничего, это нас не разорит.
Как ты думаешь, Милдред?
— Ну что ж, пожалуй.
Мне-то уж все равно! — откликнулась она.
Рассмеявшись, он кое-как замял разговор. Хозяйка пансиона послала за их вещами, а они сели отдохнуть.
У Филипа ныла нога, он рад был положить ее на стул.
— Надеюсь, ты не возражаешь, что я сижу с тобой в одной комнате? — вызывающе начала Милдред.
— Не будем ссориться,— мягко попросил он.
— Видно, ты очень богат, что можешь сорить деньгами.
— Не сердись.
Уверяю тебя, только так мы и сможем жить вместе.
— Да, ты меня презираешь, в этом все дело.
— Что ты, какая ерунда.
С чего бы я стал тебя презирать?
— Все у нас не так, как у людей.
— Почему?
Разве ты меня любишь?
— Я?
За кого ты меня принимаешь?
— Ты ведь не очень-то темпераментная женщина, верно?
— Это меня унижает,— сердито сказала она.
— На твоем месте я не стал бы считать себя униженным.
В пансионе жило человек десять.
Ели они в узкой темной комнате за длинным столом, во главе которого сидела хозяйка, раскладывавшая порции.
Кормили плохо.
Хозяйка утверждала, что у нее французская кухня, а на самом деле ее невкусно приготовленные соусы должны были скрывать скверное качество продуктов; дешевая камбала выдавалась за дорогую, а мороженая баранина — за ягненка.
Кухня была маленькая, неудобная, к столу все подавалось едва теплым.
В пансионе жила скучная, претенциозная публика: пожилые дамы с незамужними великовозрастными дочками, смешные, сюсюкающие старые холостяки; малокровные конторщики средних лет со своими женами, любившие поговорить о дочках, сделавших выгодную партию, и сыновьях, занимавших отличные должности в колониях.
За столом обсуждался последний роман мисс Корелли; некоторые предпочитали картины лорда Лейтона полотнам мистера Альма-Тадемы, другие — полотна мистера Альма-Тадемы — картинам лорда Лейтона.
Вскоре Милдред поведала дамам о своем романтическом браке с Филипом, и он стал предметом всеобщего внимания: еще бы, ведь его знатная семья отреклась от него и оставила без гроша за то, что он женился, не кончив института, а отец Милдред, владевший крупным поместьем где-то в Девоншире, невзлюбил Филипа и ничем не хотел им помочь.
Вот почему им приходится жить в дешевом пансионе и обходиться без няни для ребенка; но им просто необходимы две комнаты — оба они привыкли к комфорту и не терпят тесноты.
Другие обитатели пансиона тоже приводили всяческие объяснения своего пребывания здесь: один из холостяков всегда проводил отпуск в «Метрополе», но он любит веселую компанию, а ее не найдешь в шикарных отелях; пожилая дама с великовозрастной дочкой как раз в это время ремонтировала свой прекрасный лондонский особняк и сказала дочке:
«Гвенни, милочка, этим летом мы не можем позволить себе больших расходов»,— поэтому им пришлось приехать сюда, хотя это совсем не то, к чему они привыкли.