Ему казалось трагичным, что прежде он ее так безумно любил, а теперь разлюбил совсем.
Иногда он ее просто ненавидел.
Она ничему не могла научиться, и уроки жизни прошли для нее даром.
Она сохранила все свои скверные привычки.
Филипа глубоко возмущало ее наглое обращение с прислугой в пансионе, работавшей не покладая рук.
Он стал обдумывать свои планы на будущее.
К концу четвертого года обучения он сдаст экзамены по акушерству, а еще через год получит диплом.
Быть может, ему удастся поехать тогда в Испанию.
Он хотел увидеть картины, которые знал только по фотографиям; в глубине души он верил, что Эль Греко владеет тайной, имеющей особое для него значение; ему казалось, что, попав в Толедо, он разгадает эту тайну.
Потребности у него были скромные, и на сотню фунтов он сможет прожить в Испании добрых полгода; если Макалистер подбросит ему еще одно выгодное дельце, такой расход будет ему по силам.
У него потеплело в груди при мысли о прекрасных старинных городах и ржавых равнинах Кастилии.
Он был убежден, что жизнь способна дать ему больше, чем дает сейчас, и верил, что в Испании она будет полнее. Возможно, что в одном из этих старинных городов ему удастся заняться практикой — проездом или постоянно там живет немало иностранцев, и, пожалуй, он обеспечит себе кое-какой заработок.
Но все это еще далеко; сперва он должен поработать в больнице — это дает опыт и облегчает потом получение места.
Ему хотелось поступить судовым врачом на один из больших грузовых пароходов, которые не слишком торопятся и дают человеку возможность повидать кое-что в портах, куда они заходят.
Он мечтал побывать в Азии: воображение рисовало ему заманчивые картины Бангкока, Шанхая, прибрежных городов Японии; он видел пальмы и раскаленную солнцем синь, темнокожих людей и пагоды; ароматы Востока дурманили его.
Сердце билось от страстного желания изведать красоту и чудеса далеких стран.
Милдред проснулась.
— Кажется, я задремала,— сказала она.— Ах ты, гадкая девчонка, что ты натворила!
Вчера только надела на нее чистое платьице, а посмотри-ка, во что она его превратила, Филип.
ГЛАВА 95
Вернувшись в Лондон, Филип перешел на практику в перевязочную хирургического отделения.
Хирургия интересовала его не так, как терапия, которая больше опирается на опыт и оставляет простор воображению.
Теперь ему приходилось труднее, чем прежде.
От девяти до десяти он слушал лекции; в десять отправлялся в обход — промывать раны, снимать швы, менять перевязки. Филип втайне гордился своим умением делать перевязки, и ему приятно было выслушивать похвалы сестер.
По определенным дням производились операции; тогда он стоял посреди операционного зала в белом халате, подавая хирургу инструменты или смывая губкой кровь.
Когда операция была сложная, зал наполнялся студентами, но, как правило, приходило всего несколько человек, и тогда обстановка была интимнее и больше нравилась Филипу.
В те годы весь мир словно помешался на аппендиците и множество больных ложилось на операционный стол; хирург, у которого проходил практику Филип, соревновался с одним из своих коллег, кто быстрее удалит аппендикс, сделав как можно меньший разрез.
В положенное время Филипа перевели в «Скорую помощь».
Студенты, проходившие хирургическую практику, работали по сменам; смена длилась три дня, в течение которых студенты жили в больнице и питались в общей столовой. Комната практиканта находилась на первом этаже, рядом с палатой неотложной хирургии; там была складная кровать, днем убиравшаяся в шкаф.
Дежурный не мог отлучаться ни днем, ни ночью, принимая пострадавших.
Почти все время он проводил на ногах; по ночам не проходило и часа без того, чтобы прямо над его головой не зазвонил колокол и его не подняли с постели.
Труднее всего, разумеется, приходилось в ночь на воскресенье, особенно в те часы, когда закрывались питейные заведения.
Полицейские доставляли мертвецки пьяных, которым необходимо было сделать промывание желудка; женщины, которые и сами-то были не очень трезвы, приходили с пробитой головой или расквашенным носом — знаком мужнего рукоприкладства; одни клялись, что подадут на изверга в суд, другие, напротив, стыдливо уверяли, что произошел несчастный случай.
Все, с чем мог справиться дежурный практикант, он делал сам, но если увечье было серьезным, он посылал за дежурным хирургом; однако злоупотреблять этим не следовало: хирург не очень-то радовался, если его вытаскивали с пятого этажа по пустякам.
Случаи бывали самые разные: от пореза на пальце до перерезанного горла.
Приходил мальчик с рукой, раздробленной станком; доставляли мужчин, попавших под карету, детей, сломавших руку или ногу во время игры. Изредка полицейские приносили самоубийц; однажды Филипу попался мертвенно-бледный человек с блуждающим взглядом и огромной раной от уха до уха — несколько недель он потом лежал в одной из палат под неусыпным наблюдением полицейского; молчаливый, мрачный и озлобленный тем, что ему спасли жизнь, он ничуть не скрывал, что снова попытается покончить с собой, как только окажется на свободе.
Палаты были набиты до отказа, и, когда полиция доставляла пострадавшего, дежурный хирург не знал, как ему быть: отошлешь больного в полицейский участок, а он там умрет, вот и жди ругательной заметки в газетах; иногда трудно было отличить умирающего от мертвецки пьяного.
Филип старался подольше не ложиться спать — все равно приходилось вскакивать чуть не каждый час; он засиживался в палате, болтая с ночной сиделкой.
Это была мужеподобная женщина с седыми волосами, которая работала в этом отделении уже двадцать лет.
Она любила свое дело — здесь она была сама себе хозяйка и ей не докучала сестра.
Двигалась она неторопливо, но была мастером своего дела и никогда не терялась в трудную минуту.
Неопытные студенты, которым часто не хватало выдержки, надеялись на нее, как на каменную стену.
Она перевидала на своем веку тысячи студентов и не могла всех запомнить; каждого она звала «мистер Браун», а когда кто-нибудь недовольно поправлял ее, она только кивала головой и продолжала величать его «мистером Брауном».
Филип любил посидеть с ней в пустой комнате, где стояли лишь две набитые волосом кушетки, и послушать при свете газового рожка ее рассказы.
Она давно перестала видеть в пациентах людей: для нее они были просто алкогольным отравлением, переломом руки или перерезанным горлом.
Пороки, страдания и жестокости этого мира она принимала как должное; человеческие поступки не заслуживали в ее глазах ни похвалы, ни порицания.
При всем том она была не лишена мрачного юмора.
— Помню одного самоубийцу,— рассказывала она Филипу,— он бросился в Темзу.
Его вытащили из воды и доставили сюда, а через десять дней он заболел брюшным тифом оттого, что наглотался речной воды.
— Он умер?