Девочка привязалась к Филипу не меньше, чем он к ней, и величайшим ее удовольствием было забираться по утрам к нему в комнату (ей шел второй год, и она довольно хорошо ходила) и влезать с его помощью к нему на постель.
Когда Милдред ей это запретила, бедная девчушка горько расплакалась.
В ответ на уговоры Филипа Милдред отвечала:
— Я совсем не желаю, чтобы она привыкала бог знает к чему.
А если он продолжал настаивать, она добавляла:
— Не твое дело, это мой ребенок.
Послушать тебя, можно подумать, что ты ей отец!
Я мать, и мне виднее, что ей можно и чего нельзя!
Ее глупость раздражала Филипа, но теперь он был так равнодушен к Милдред, что ей редко удавалось вывести его из себя.
Он привык к ней.
Наступило рождество, а с ним — несколько свободных дней для Филипа.
Он принес ветки остролиста и украсил ими комнаты, а в рождественское утро сделал Милдред и ребенку маленькие подарки.
Традиционная индюшка была бы слишком велика для двоих,— Милдред зажарила цыпленка и разогрела рождественский пудинг, купленный в соседней лавке.
Они разорились на бутылку вина.
После обеда Филип закурил трубку и устроился в кресле у огня; захмелев с непривычки, он забыл на время о денежных заботах, которые не покидали его теперь ни на минуту.
Он испытывал полное довольство.
Вошла Милдред; она сказала, что ребенок хочет поцеловать его на ночь, и, улыбнувшись, он пошел к ней в спальню.
Филип велел девочке спать, потушил газ и, оставив на всякий случай дверь открытой, вернулся в гостиную.
— Куда ты хочешь сесть? — спросил он у Милдред.
— Ты сиди в кресле.
Я сяду на пол.
Когда он уселся, она устроилась у огня, прислонившись к его коленям.
Он вспомнил, что так они сидели в ее квартирке на Воксхолл-Бридж-роуд, но теперь роли переменились; тогда на полу сидел он, и его голова покоилась на ее коленях.
Как страстно он в то время ее любил!
В нем пробудилась нежность, какой он давно к ней не чувствовал.
На шее у себя он все еще ощущал мягкие ручки ребенка.
— Тебе удобно? — спросил он.
Она подняла на него глаза, чуть улыбнулась и кивнула.
Мечтательно глядели они на огонь, не говоря ни слова.
Потом она повернулась и посмотрела на него с любопытством.
— Знаешь,— сказала она вдруг,— ты ведь не поцеловал меня ни разу с тех пор, как я сюда переехала.
— А тебе этого хочется? — улыбнулся он.
— Наверное, я тебе больше не нравлюсь?
— Я к тебе очень привязан.
— Ты куда больше привязан к ребенку.
Он не ответил, и она прижалась щекой к его руке.
— Ты на меня больше не сердишься? — спросила она, не поднимая глаз.
— За что я на тебя должен сердиться?
— Я никогда не любила тебя так, как сейчас.
Только пройдя через огонь, я научилась тебя любить.
Филипа передернуло, когда он услышал эту фразу: Милдред явно вычитала ее из дешевых романов, которые поглощала пачками.
Он подумал о том, имеют ли эти слова для нее какой-нибудь смысл — может быть, она просто не умеет выразить свои чувства, не прибегая к высокопарному языку «Фэмили геральд».
— Странно жить вместе так, как мы живем.
Он долго не отвечал, и снова наступило молчание; наконец он заговорил, словно никакой паузы не было:
— Не сердись на меня.
Тут уж ничего не поделаешь.
Помню, я считал тебя злой и жестокой потому, что ты поступала так, как тебе хотелось, но это было глупо с моей стороны.
Ты меня не любила, и попрекать тебя этим нелепо.
Мне казалось, я сумею заставить тебя полюбить, но теперь я знаю, что это было невозможно.
Понятия не имею, откуда берется любовь, но откуда бы она ни бралась, в ней-то все и дело, а если ее нет, нельзя ее вызвать ни лаской, ни великодушием, ни чем бы то ни было еще.