Однажды вечером в начале февраля Филип сказал ей, что пойдет обедать к Лоусону — тот устраивал в мастерской вечеринку по случаю дня рождения — и вернется поздно; Лоусон купил в кабачке на Бик-стрит несколько бутылок их любимого пунша, и они надеялись весело провести вечер.
Милдред спросила, будут ли там женщины, Филип ответил, что приглашены только мужчины; они просто посидят, поболтают и покурят. Милдред казалось, что им будет не очень-то весело; будь она художником, она непременно пригласила бы с полдюжины натурщиц.
Она легла спать, но заснуть не могла, и вдруг ее осенило: она встала и заперла входную дверь на задвижку.
Филип вернулся около часа ночи. Милдред услышала, как он выругался, найдя дверь запертой.
Она поднялась с постели и открыла дверь.
— Зачем ты заперлась? — сказал он.— Извини, что я тебя поднял.
— Я оставила дверь открытой. Понять не могу, что с ней случилось.
— Иди скорей обратно в постель, а то простудишься.
Он вошел в гостиную и зажег газ.
Она последовала за ним и подошла к камину.
— Хочу погреть ноги.
Они совсем заледенели.
Он сел и стал снимать ботинки.
Глаза его блестели, щеки пылали.
Она подумала, что он выпил.
— Тебе было весело? — спросила она с улыбкой.
— Да, я чудесно провел время.
Филип был совершенно трезв, но все еще возбужден веселыми разговорами и смехом.
Этот вечер напомнил ему жизнь в Париже.
У него было отличное настроение.
Он вынул из кармана трубку и набил ее.
— Разве ты не собираешься лечь? — спросила она.
— Пока нет. Сна ни в одном глазу.
Лоусон был великолепен.
С самого моего прихода и до конца вечера он слова никому не дал сказать.
— О чем же вы говорили?
— А бог его знает о чем!
Обо всем на свете.
Поглядела бы ты, как мы кричали наперебой во все горло и никто друг друга не слушал.
Филип рассмеялся от удовольствия при одном воспоминании, и Милдред тоже рассмеялась.
Она была уверена, что он выпил больше, чем следует.
На это она как раз и рассчитывала.
Уж она-то знала мужчин.
— Можно мне сесть? — спросила она.
Не успел он ответить, как она уже сидела у него на коленях.
— Если ты не собираешься ложиться, тебе лучше накинуть халат,— заметил он.
— Ничего, мне приятно и так.— Обняв его за шею и прижавшись щекой к его щеке, она спросила: — Отчего ты со мной такой нехороший?
Он попытался встать, но она его не пустила.
— Я люблю тебя, Филип.
— Не болтай чепухи.
— Это не чепуха, это правда.
Я без тебя жить не могу.
Я хочу тебя.
Он освободился от ее объятий.
— Пожалуйста, отойди.
Не валяй дурака и не ставь меня в идиотское положение.
— Я люблю тебя, Филип.
Я тебе сделала много плохого, дай мне это загладить.
Так больше продолжаться не может, это противно человеческой натуре.
Ему удалось соскользнуть с кресла, и она осталась одна.