— Поздно!
Она разразилась душераздирающими рыданиями.
— Но почему?
Как ты можешь быть таким жестоким?
— Наверно, я тебя слишком любил.
Страсть перегорела без остатка.
Самая мысль о близости приводит меня в ужас.
Я не могу на тебя сейчас смотреть, не вспоминая и Эмиля, и Гриффитса.
Тут уж ничего не поделаешь: наверно, все дело в нервах.
Она схватила его руку и осыпала ее поцелуями.
— Не смей! — закричал он.
Она снова упала в кресло.
— Я больше так не могу.
Если ты меня не любишь, я лучше уйду.
— Не дури, тебе некуда уйти.
Можешь тут жить сколько захочешь, но лишь при одном условии: мы будем друзьями, и только.
Тогда она вдруг перестала изображать неутоленную страсть и засмеялась мягким, вкрадчивым смешком.
Подбежав к Филипу, она прижалась к нему.
Голос ее стал тихим и заискивающим.
— Ну, не будь же глупышкой!
Ты, видно, просто боишься.
Ты еще не знаешь, какой я могу быть хорошей.
Она потерлась щекой о его лицо.
Ее улыбка показалась Филипу отвратительным оскалом, а чувственный блеск ее глаз вызвал у него ужас.
Он отшатнулся.
— Ни за что! — сказал он.
Но она его не отпускала.
Ее губы искали его рот.
Он схватил ее руки, с силой оторвал их от себя, оттолкнув ее прочь.
— Ты мне противна,— сказал он.
— Я?
Чтобы удержаться на ногах, она схватилась одной рукой за каминную полку.
Мгновение она смотрела на него молча, на щеках у нее выступили красные пятна.
Она грубо и злобно захохотала.
— Ах, это я тебе противна?..
Она остановилась, перевела дух, а потом вылила на него целый поток бешеной брани.
Она кричала истошным голосом.
Она ругала его всеми похабными словами, какие могла припомнить.
Она выкрикивала такие непристойности, что просто ошеломила Филипа: она ведь всегда была до того жеманной и так возмущалась всякой грубостью,— ему и в голову не приходило, что ей известна такая грязная ругань.
Она подбежала и приблизила свое лицо чуть не вплотную к его лицу.
Черты ее были искажены ненавистью, она захлебывалась и брызгала слюной.
— Я тебя никогда не любила, ни единой минуты, и только водила тебя за нос, с тобой была такая тоска, у меня от тебя челюсти сводило со скуки, я тебя ненавидела, я бы не позволила тебе и пальцем меня коснуться, если бы не деньги: меня мутило, когда ты меня целовал, как мы над тобой смеялись, Гриффитс и я! Какой же ты был болван!
Болван!
Болван!
И она снова разразилась отвратительной руганью.
Она обвиняла его во всех пороках; кричала, что он скупердяй, сквалыга, что с ним помрешь от тоски, что он чванный эгоист.
Она злобно насмехалась над всем, что ему было дорого.
Наконец она повернулась к двери, истерически выкрикивая обидные, грязные слова.
Схватившись за ручку двери, она распахнула ее настежь.
Потом повернулась и бросила ему в лицо оскорбление, которое, как она знала, одно только и могло причинить ему боль.