Она вложила в это слово всю свою ярость, весь свой яд.
Она выплюнула ему в лицо:
— Калека!
ГЛАВА 97
Наутро Филип вскочил как ужаленный, чувствуя, что проспал, и, взглянув на часы, увидел, что уже девять.
Он встал и побежал на кухню за горячей водой для бритья.
Милдред не было видно, вчерашняя посуда лежала немытой в раковине.
Он постучал к ней в дверь.
— Милдред, проснись.
Уже очень поздно.
Но она не отозвалась, даже когда он постучал громче, и Филип решил, что она дуется.
Он слишком спешил, чтобы с ней объясняться.
Поставив кипятить воду, он окунулся в ванну — ее всегда наливали с вечера, чтобы вода успела согреться.
Филип рассчитывал, что, пока он одевается, Милдред приготовит завтрак и накроет стол в гостиной.
Она так поступала и раньше, когда бывала не в духе.
Но в квартире была тишина, Милдред не было слышно, и Филип понял, что, если он хочет позавтракать, ему надо позаботиться о еде самому.
Он рассердился, что она подводит его как раз в то утро, когда он проспал.
Филип уже оделся, а Милдред все не показывалась, хотя и слышно было, как она ходит у себя в комнате.
По-видимому, она вставала.
Он приготовил себе чай и хлеб с маслом, проглотил завтрак, пока надевал ботинки, спустился с лестницы и переулком выбежал на улицу, где останавливался его трамвай.
Глазами он пробегал газетные афиши у киосков, где печатались сообщения с театра войны, но мысли его были поглощены ночной ссорой. Теперь, когда он выспался и отошел, вся сцена показалась ему карикатурной; наверно, он и сам был изрядно смешон, но ведь чувству не прикажешь, а в ту минуту он целиком был во власти своих чувств.
Он был зол на Милдред за то, что она поставила его в такое дурацкое положение; потом снова с удивлением припомнил ее припадок ярости и площадную брань; оскорбление, брошенное ею напоследок, и сейчас заставило его покраснеть, но он сразу же презрительно пожал плечами.
Он давно знал, что всякий, кто на него сердится, не упустит случая поиздеваться над его хромотой.
В больнице он не раз подмечал, как люди передразнивают его походку,— правда, не открыто, как когда-то в школе, а у него за спиной.
Теперь он понимал, что тут даже нет злого умысла, просто человек — животное, склонное к подражанию, да и чем еще так легко рассмешить окружающих? Филип все понимал, но примириться с этим не мог.
Он с удовольствием окунулся в работу.
Палата показалась ему приветливой и уютной.
Сестра, встретив его, деловито улыбнулась.
— Вы сегодня здорово опоздали, мистер Кэри.
— Кутнул вчера вечером.
— Оно и видно.
— Благодарю.
Посмеиваясь, он подошел к первому из своих больных — мальчику, страдавшему волчанкой,— и снял повязку.
Мальчик обрадовался, а Филип, накладывая свежую повязку, стал над ним подшучивать.
Филип был любимцем всей палаты: он ласково обращался с больными, и у него были нежные чуткие руки, которые не причиняли боли,— другие практиканты бывали грубоваты и недостаточно внимательны.
Филип поел с приятелями в студенческой столовой; его скромная трапеза состояла из булочки с маслом, которую он запил чашкой какао; разговор шел о войне.
Кое-кто из бывших студентов отправился на фронт, но военные власти были придирчивы и не брали тех, кто не прошел практики в больнице.
Один из собеседников высказал мысль, что, если война затянется, будут рады каждому, кто имеет диплом врача. Но, по мнению всех, война должна была через месяц кончиться; теперь, когда там появился фельдмаршал Робертс, дела быстро пойдут на лад.
Такого же мнения держался и Макалистер; он сказал Филипу, что им следует быть начеку и купить акции до того, как будет заключен мир.
Тогда на бирже непременно поднимется паника и они смогут подзаработать.
Филип поручил Макалистеру купить ему акции, как только подвернется подходящий случай.
Тридцать фунтов стерлингов, доставшиеся ему летом, разожгли его аппетит, и теперь ему хотелось увеличить свой капитал еще сотни на две.
Кончив работу, он вернулся на трамвае в Кеннингтон.
Его интересовало, как будет вести себя в этот вечер Милдред.
Противно, если она решит дуться и перестанет с ним разговаривать.
Вечер был теплый не по сезону, и даже на безрадостных улицах южного Лондона чувствовалось весеннее томление: в феврале природа полна беспокойства после долгих месяцев зимы, растения просыпаются от сна и даже в самой земле словно слышится шорох — предвестник весны, пробуждения, начало извечного круговорота.
Филип охотно поехал бы дальше: ему противно было возвращаться домой и хотелось подышать воздухом, но внезапно его охватило такое желание увидеть ребенка, что даже сердце заныло; он улыбнулся, представляя себе, как девочка, радостно лепеча, заковыляет ему навстречу.
Его удивило, когда, дойдя до дома и машинально взглянув на свои окна, он не увидел в них света.
Он поднялся по лестнице и постучал — никто не откликнулся.
Когда Милдред уходила из дому, она оставляла ключ под половиком, там он его и нашел.