В гостиной он зажег спичку.
Что-то случилось, он не сразу понял, что именно; он зажег газ — свет залил комнату, и он огляделся.
У него замерло сердце.
Квартира была разгромлена.
Все, что в ней находилось, было намеренно уничтожено.
Вне себя от ярости он бросился в комнату Милдред.
Там было темно и пусто.
Он зажег свет и увидел, что нет ни ее вещей, ни вещей ребенка (входя в квартиру, он заметил, что на площадке не было детской коляски, но подумал, что Милдред пошла с ребенком погулять). Все вещи на умывальнике были разбиты, сиденья обоих стульев разрезаны крест-накрест ножом, подушка вспорота, в простынях и одеяле прорваны огромные дыры, зеркало, по-видимому, расколото молотком.
Филип был потрясен.
Он прошел в свою комнату — там тоже царил хаос.
Таз и кувшин были разбиты, зеркало — в осколках, постельное белье превращено в лохмотья.
Милдред проковыряла в подушке дыру, в которую можно было просунуть руку, и пустила пух по всей комнате.
Одеяло она истыкала ножом.
На туалетном столике стояли фотографии матери Филипа — рамки были сломаны, стекла разлетелись вдребезги.
Филип заглянул в кухоньку.
То, что можно было разбить, было разбито — стаканы, формы для пудинга, тарелки, блюда...
Филип был ошеломлен.
Милдред не оставила даже письма — свою ярость она выразила этим разгромом; он представил себе ее застывшее лицо, когда она все это проделывала.
В гостиной он огляделся снова.
Он был так изумлен, что уже не сердился.
С любопытством он разглядывал кухонный нож и угольный молоток, забытые ею на столе.
Потом он заметил в камине большой столовый нож — он тоже был сломан.
Милдред понадобилось немало времени, чтобы все это уничтожить!
Его портрет, нарисованный Лоусоном, зиял со стены уродливыми отверстиями, изрезанный крест-накрест.
Его собственные рисунки были искромсаны на куски; фотокопии «Олимпии» Мане, «Одалиски» Энгра и «Филиппа IV»— уничтожены ударами угольного молотка.
Скатерть, занавески, сиденья обоих кресел — все было в дырах.
Вся обстановка была вконец испорчена.
Над столом, за которым занимался Филип, висел на стене маленький персидский коврик, подаренный ему Кроншоу.
Милдред терпеть его не могла.
— Если это ковер, ему место на полу,— говорила она,— но это просто грязная, вонючая тряпка, вот и все.
Ее бесило, когда Филип ей говорил, что коврик содержит разгадку величайшей тайны.
Она думала, что он над ней издевается.
Она трижды распорола ножом персидский коврик — это потребовало с ее стороны немалых усилий,— и теперь от него остались лоскутья.
У Филипа было несколько белых с синим тарелок; они не представляли никакой ценности, он покупал их по одной, очень дешево, но у него были связаны с ними дорогие воспоминания.
Пол был усеян их осколками.
Корешки книг были изрезаны ножом, и Милдред не поленилась вырвать листы из непереплетенных французских книг.
Осколки безделушек с камина валялись в очаге.
Все, что могли истребить нож и молоток, было истреблено.
Пожитки Филипа нельзя было бы продать и за тридцать фунтов, но его связывала с ними долгая дружба; Филип был домоседом и привязался к своим вещам потому, что они окружали его постоянно; он гордился своим скромным жилищем и, почти ничего не истратив, сделал его уютным и не таким, как у других.
Он в отчаянии опустился в кресло, спрашивая себя, как она могла таить в себе столько жестокости.
Внезапный страх заставил его вскочить и броситься в коридор, где стоял шкаф с одеждой.
Открыв его, он вздохнул с облегчением.
Вероятно, Милдред о нем забыла, и одежда осталась нетронутой.
Вернувшись в гостиную и обозревая царящий в ней хаос, Филип раздумывал, что ему делать. У него не хватило духа взяться за уборку; к тому же в доме не было еды, а ему хотелось есть.
Он вышел что-нибудь купить.
По дороге он успокоился.
Только при мысли о ребенке у него сжималось сердце: он подумал, будет ли девочка по нем скучать; сперва немножко поскучает, а через неделю забудет; зато он был рад, что избавился от Милдред.
Мысль о ней вызывала у него не злобу, а невыносимую скуку.
— Дай бог, чтобы я никогда ее больше не увидел,— произнес он вслух.
Ему оставалось только отказаться от квартиры, и он решил заявить об этом на следующее же утро.