Всю неделю он надеялся на какой-нибудь счастливый случай.
Работы он так и не нашел.
Никогда еще он не был в таком отчаянном положении; он совсем растерялся и не знал, что делать.
Где-то в глубине души ему казалось, что все это нелепая шутка.
В кармане у него оставалось всего несколько медяков, он продал всю одежду, без которой мог обойтись. У него сохранилось несколько книг да кое-какой хлам, за который он мог выручить шиллинг-другой; но хозяйка не спускала с него глаз, и он боялся, что она его задержит, если он вынесет еще какую-нибудь вещь из комнаты.
Ему оставалось только сказать ей, что он не сможет с ней расплатиться.
Но на это у него не хватало решимости.
Была середина июня.
Ночь стояла сухая и теплая.
Филип решил не возвращаться домой.
Он медленно прошелся по набережной — река катилась бесшумно и дышала покоем; устав, он сел на скамью и задремал.
Сколько он проспал, неизвестно; проснулся он от страха: ему приснилось, будто полицейский будит его и гонит прочь; но, открыв глаза, он увидел, что кругом не было ни души.
Сам не зная зачем, он пошел дальше, а потом поспал снова, но лежать на скамье было жестко, и он проснулся.
Ночь тянулась бесконечно.
Его пробирал озноб.
До него вдруг дошло, как он несчастен; он не знал, что делать; ему было стыдно, что он спит на улице,— это почему-то казалось ему особенно унизительным; в темноте он почувствовал, как при мысли об этом у него горят щеки.
Он вспомнил рассказы о бездомных — среди них были офицеры, священники, лица с университетским образованием; он подумал, не придется ли и ему превратиться в бродягу и стоять в очереди за тарелкой супа, раздаваемого какой-нибудь благотворительной организацией.
Куда лучше покончить с собой.
Так дольше продолжаться не может. Лоусон даст ему денег, если узнает, в какой он беде; глупо из самолюбия отказываться от помощи.
И почему он такой неудачник?
Он всегда старался поступать как можно лучше, и ничего у него не получалось.
Он помогал людям, если мог, и вряд ли был хуже других; какая страшная несправедливость, что он очутился в таком тупике.
Но что толку об этом думать?
Он тронулся дальше.
Начинало светать; река была прекрасна в своем безмолвии; занимался день, неизвестно было, что он принесет, но погода обещала быть чудесной; бледное в предрассветный час небо было безоблачно.
Филип почувствовал смертельную усталость, у него сосало под ложечкой от голода, но он не мог усидеть на месте: его одолевал неотвязный страх, что его прогонит полицейский.
Это было бы чересчур унизительно.
К тому же он чувствовал себя грязным, хотелось умыться.
Наконец он очутился в Хэмптон-корте.
От голода он готов был расплакаться.
Выбрав дешевую харчевню, он вошел; от запаха горячей еды стало мутить; он хотел съесть что-нибудь сытное, чтобы продержаться весь день, но желудок заупрямился.
Он взял чашку чая и хлеба с маслом.
Было воскресенье, и Филип мог сходить к Ательни; он подумал о ростбифе и о йоркширском пудинге, которые они будут сегодня есть, но был слишком измучен, чтобы пойти в это счастливое, шумное семейство.
Он был угрюм и очень несчастен.
Ему не хотелось никого видеть.
Он решил пойти в дворцовый парк и полежать на траве.
Кости его ныли.
Может быть, он найдет колонку, сможет умыться и попить воды; его мучила жажда; теперь, когда он не чувствовал больше голода, он с тоской думал о цветах, лужайках и высоких тенистых деревьях.
В парке ему скорее придет какая-нибудь спасительная мысль.
Он растянулся на траве в тени и закурил трубку.
Из экономии он уже давно ограничил себя двумя трубками в день; теперь он был рад, что у него полный кисет.
Интересно, что делают люди, когда у них совсем нет денег?
Раздумывая об этом, он заснул.
Когда он проснулся, был уже полдень, он решил, что скоро надо будет пуститься в путь, чтобы к утру прийти в город и поискать по объявлениям работу.
В голове вертелась мысль о дяде, который обещал оставить ему небольшое состояние; Филип понятия не имел, сколько у дяди денег,— во всяком случае, не больше нескольких сот фунтов.
Он подумал, можно ли раздобыть денег под залог наследства.
Нет, без согласия старика нельзя, а он этого согласия ни за что не даст.
«Единственное, что остается,— это как-нибудь перебиться, пока он не умрет».
Филип прикинул, сколько лет дяде.
Блэкстеблскому священнику было далеко за семьдесят.