Его тревожило, что Лоусон, оказав ему помощь, сразу же к нему охладеет.
Что касается дяди и Никсона, то они, конечно, что-нибудь для него сделают, но он страшился их попреков.
Он не желал, чтобы его попрекали; стиснув зубы, он повторял себе: все, что случилось, было неизбежно, раз оно случилось.
Запоздалые сожаления бесплодны.
Дни тянулись бесконечно, а пяти шиллингов, взятых у Лоусона, надолго хватить не могло.
Филип с нетерпением ожидал воскресенья, чтобы пойти к Ательни.
Он и сам не знал, что мешало ему отправиться к ним раньше, разве что настойчивое желание выйти из затруднений самому. Ательни был единственным человеком, который действительно мог ему помочь,— ведь он сам не раз бывал в таких же передрягах.
Может быть, после обеда Филип и заставит себя рассказать ему о своей беде.
Он твердил про себя, что? он ему скажет.
Он страшно боялся, что Ательни отделается от него легкомысленной фразой — это было бы так ужасно, что ему хотелось отсрочить испытание как только возможно.
Филип потерял всякую веру в людей.
Ночь с субботы на воскресенье была сырой и холодной.
Филип вконец измучился.
Он ничего не ел с двенадцати часов дня в субботу и едва дотащился в воскресенье до дома Ательни.
Два своих последних пенса он истратил утром на то, чтобы помыться и почиститься в уборной на вокзале Чэринг-кросс.
ГЛАВА 101
Филип позвонил, в окне показалась чья-то голова, и через минуту на лестнице послышался шумный топот — это бежали вниз дети, чтобы отворить ему дверь.
Он наклонил к ним для поцелуя бледное, измученное, исхудавшее лицо.
Его так растрогала эта бурная, восторженная встреча, что он под каким-то предлогом задержался на лестнице: ему надо было прийти в себя.
У Филипа совершенно разошлись нервы, и любой пустяк мог довести его до слез.
Дети спросили, почему его не было в прошлое воскресенье; он ответил, что заболел; они расспрашивали, чем именно; чтобы их позабавить, Филип назвал загадочную болезнь с одним из тех варварских, неудобопроизносимых названий, которыми изобилуют медицинские справочники,— дети просто зашлись от удовольствия.
Они втащили Филипа в гостиную и заставили его повторить мудреное слово для просвещения отца.
Ательни встал и пожал ему руку.
Он пристально поглядел на Филипа — впрочем, его круглые навыкате глаза всегда глядели пристально. Но почему-то на этот раз Филип почувствовал какую-то неловкость.
— Нам вас недоставало в прошлое воскресенье,— сказал Ательни.
Филип всегда смущался, говоря неправду, и был красен как рак, когда кончил объяснять, почему он не пришел.
Тут вошла миссис Ательни и поздоровалась с ним.
— Надеюсь, вам теперь лучше, мистер Кэри,— сказала она.
Он не мог понять, как она услышала, что он болел: дверь на кухню была все время закрыта, а дети не отходили от него ни на шаг.
— Обед будет готов только минут через десять,— сказала она, как всегда медленно растягивая слова.— Не съедите ли вы пока что стакан гоголь-моголя?
Она смотрела на него озабоченным взглядом, и Филип опять почувствовал себя неловко.
Он заставил себя рассмеяться и сказать, что совсем не голоден.
Салли пришла накрыть на стол, и Филип принялся над ней подтрунивать.
В семье любили шутить, что она станет такой же толстухой, как родственница миссис Ательни, тетка Элизабет,— дети ее и в глаза не видели, но считали образцом непристойной полноты.
— Послушай, Салли, что это с тобой случилось с тех пор, как мы виделись? — начал Филип.
— По-моему, ровно ничего.
— А мне кажется, ты потолстела.
— Зато уж о вас этого никак не скажешь,— возразила она.— Прямо скелет!
Филип покраснел.
— Ну, tu quoque![*104]— воскликнул ее отец.— Смотри, заплатишь штраф: мы срежем один волос с твоей золотой головки.
Джейн, ступай за ножницами.
— Но он же и правда похудел,— стояла на своем Салли.— Одна кожа да кости.
— Это совсем другое дело, дочка.
Он волен худеть, сколько ему вздумается, а вот твоя толщина нарушает всякие приличия.
Ательни с гордостью обнял дочку за талию, откровенно ею любуясь.
— Дай-ка мне накрыть на стол,— сказала она.— Если я и в теле, некоторым это даже нравится.
— Ах, девчонка! — воскликнул Ательни, драматически воздев руки.— Она намекает, что Джозеф, сын Леви, который в Холборне торгует бриллиантами, предложил ей руку и сердце.
— Ты приняла предложение, Салли? — спросил Филип.
— Будто вы не знаете отца!
Он все выдумал.