— Я хочу побродить по городу и взглянуть на лавку,— весело ответил тот.
Наступило замешательство.
Учителя подивились его бестактности, в довершение доктор Флеминг не расслышал его слов.
Миссис Флеминг пришлось крикнуть ему в самое ухо:
— Он хочет побродить по городу и поглядеть на отцовскую лавку.
Один лишь Том Перкинс не чувствовал унижения, которое испытывало все общество.
Он спросил миссис Флеминг:
— Вы случайно не знаете, кому она сейчас принадлежит?
Она чуть было не лишилась дара речи.
Ее охватила ярость.
— Там все еще торгуют полотном,— резко сказала она.— Хозяина зовут Гров.
Мы там больше не покупаем.
— Любопытно, позволит ли он мне походить по дому.
— Наверно, позволит, если вы ему скажете, кто вы такой.
Только вечером после ужина в учительской заговорили о том, что занимало всех.
Зануда спросил:
— Ну, что вы думаете о нашем новом начальстве?
Они вспомнили разговор за обедом.
Впрочем, вряд ли назовешь его разговором — скорее это был монолог.
Перкинс говорил не умолкая, очень быстро, речь его лилась плавным потоком, а голос был глубоким и звучным.
Смеялся он странным коротким смешком, показывая ослепительно белые зубы.
Им с трудом удавалось следить за ходом его речи, мысли его перескакивали с одного предмета на другой, и связь между ними часто от них ускользала.
Он говорил о педагогике, и в этом еще не было ничего удивительного, но его волновали модные немецкие теории, о которых они никогда и не слышали, да и слышать не хотели!
Он говорил об античности, коснулся и археологии; мистер Перкинс побывал в Греции — однажды он провел на раскопках целую зиму, им было непонятно, зачем все это учителю. Для того, чтобы готовить детей к экзаменам?.. Он говорил о политике.
Странно было слышать, что он сравнивает лорда Биконсфилда с Алкивиадом.
Он говорил о мистере Гладстоне и самоуправлении для Ирландии.
Да он просто либерал!
Сердце у них упало.
Он говорил о немецкой философии и о французской литературе.
Разве у серьезного человека могут быть такие разнородные интересы?
Соне удалось выразить общее впечатление, и в такой форме, которая в их устах означала самый суровый приговор.
Соня — наставник старшего третьего класса — был человек слабовольный; веки его были всегда полуприкрыты.
Недостаточно крепкий для своего высокого роста, он двигался медленно, вяло и выглядел ужасно утомленным; прозвище было очень метким.
— Уж больно он увлекается,— сказал Соня.
Увлекаться было непристойно.
Джентльменам увлекаться не подобало.
Это напоминало об Армии спасения с ее пронзительными трубами и барабаном.
Увлечения вели ко всяким новшествам.
Мороз подирал по коже от одной мысли, что любезным их сердцу традициям угрожает неминуемая опасность.
Они с дрожью взирали на будущее.
— Он еще больше похож на цыгана, чем прежде,— изрек кто-то, помолчав.
— Интересно, знали настоятель и капитул, что он радикал? — горько спросил другой.
Но разговор не клеился.
Они были взволнованы.
Когда неделю спустя Деготь и Зануда шли в здание капитула на торжественный акт, Деготь заметил с обычной своей язвительностью:
— Мы с вами присутствуем на таких торжествах уже много лет.
Любопытно, доживем ли мы до следующего?
Зануда был настроен еще более меланхолично, чем всегда.
— Если мне попадется теплое местечко,— сказал он,— я согласен и в отставку.
ГЛАВА 16