— Ах, так! — продолжал Ательни.— Если он не сделал тебе предложения — клянусь святым Георгом и Старой Англией! — я схвачу его за шиворот и спрошу, какие у него намерения.
— Садись, отец, обед готов.
Пойдемте мыть руки, дети, и не вздумайте хитрить — я все равно проверю, чистые ли они, прежде чем вы сядете за стол,— имейте это в виду!
Пока Филип не поднес вилку ко рту, он думал, что у него волчий аппетит, но оказалось, что его желудок не принимает пищи и кусок с трудом лезет в горло.
Он как-то отупел и даже не заметил, что Ательни вопреки своей привычке почти не разговаривает.
Филипу приятно было сидеть в уютной комнате, но помимо своей воли он то и дело поглядывал в окно.
На дворе стояла непогода.
Хорошие дни миновали, стало холодно, дул резкий ветер, в окно то и дело хлестал дождь.
Филип думал, куда ему деваться в эту ночь.
Ательни рано ложились спать: нельзя было оставаться здесь позже десяти.
Сердце его сжималось при мысли, что придется выйти в эту промозглую темень.
Здесь, у друзей, она казалась ему куда более страшной, чем когда он был на улице один.
Он утешал себя тем, что и многие другие тоже останутся в эту ночь без крова.
Он пытался отвлечься беседой, но не успел закончить фразу, как стук дождя в окно заставил его вздрогнуть.
— Погода совсем как в марте,— сказал Ательни.— Не хотелось бы мне пересекать в такой день Ла-Манш.
Они кончили обедать, вошла Салли и стала убирать со стола.
— Хотите подымить этой дрянью? — спросил Ательни, протягивая ему двухпенсовую сигару.
Филип взял и с наслаждением затянулся.
Сигара удивительно успокоила его.
Когда Салли уносила посуду, Ательни велел ей закрыть за собой дверь.
— Теперь нам не помешают,— сказал он, обращаясь к Филипу.— Я условился с Бетти, чтобы она не впускала детей, пока я их не позову.
Филип растерянно на него взглянул, но, прежде чем он успел сообразить, о чем идет речь, Ательни привычным жестом поправил очки на носу и продолжал:
— В прошлое воскресенье я написал вам письмо, не понимая, куда вы пропали. Не получив ответа, я в среду зашел к вам на квартиру.
Филип отвернулся и ничего не сказал.
Сердце у него отчаянно колотилось.
Молчал и Ательни; вскоре эта тишина показалась Филипу невыносимой.
Но он не мог выдавить ни слова.
— Хозяйка сказала, что вас не было дома с субботы и что вы задолжали ей за целый месяц.
Где вы ночевали всю эту неделю?
Филип ответил через силу, уставившись в окно:
— Нигде.
— Я пытался вас найти.
— Зачем?
— Нам с Бетти тоже не раз приходилось туго, да еще у нас на руках были дети.
Почему вы не пришли к нам?
— Не мог.
Филип боялся, что расплачется.
Он чувствовал страшную слабость.
Закрыв глаза, он нахмурился, пытаясь овладеть собой.
Он даже рассердился на Ательни за то, что тот не хочет оставить его в покое; но он был совсем разбит; все так же не открывая глаз, он медленно, чтобы не дрожал голос, поведал историю своих злоключений за последние несколько недель.
С каждым словом ему самому становилось все яснее, что он вел себя как безумец, и это еще больше затрудняло его исповедь.
Он был уверен, что Ательни сочтет его круглым дураком.
— Теперь вы поживете у нас, пока не найдете какой-нибудь работы,— сказал Ательни, когда он кончил.
Филип вспыхнул.
— Это ужасно мило с вашей стороны, но я вряд ли смогу воспользоваться вашей любезностью.
— Почему?
Филип не отвечал.
Он отказался, даже не подумав, боясь, что будет им в тягость: по своему характеру он неохотно принимал одолжения.
К тому же он знал, что Ательни с трудом сводит концы с концами: у них нет ни средств, ни места, чтобы содержать постороннего человека.
— Вы обязательно поселитесь у нас,— сказал Ательни.— Торп ляжет с кем-нибудь из братьев, а вы будете спать на его кровати.