Вот озорник!
Он увидел, что Белл сделал чучело, напялив его сюртук на подушку.
Мальчик был в восторге от своей проказы.
— Кларенс пойдет в сюртуке на нашу вечеринку.
Глядишь, еще отобьет у нас красотку нашей фирмы.
Филип уже слышал об этих вечеринках — за них удерживали деньги из жалованья, что вызывало недовольство служащих.
Вычет составлял два шиллинга в месяц; правда, сюда входили плата за медицинскую помощь и пользование библиотечкой затасканных романов, но, поскольку, кроме этого, еще четыре шиллинга ежемесячно удерживалось за стирку, Филип подсчитал, что четвертая часть его жалованья не попадет к нему в руки.
Почти все его сожители ели большие куски жирной ветчины, вложенные в разрезанные пополам булочки.
Такие бутерброды — обычный ужин обитателей общежития — продавались за два пенни в маленькой лавчонке по соседству.
Вернулся отставной солдат; безмолвно и торопливо раздевшись, он бросился в постель.
В десять минут двенадцатого газовые рожки мигнули, а через пять минут потухли.
Солдат заснул, но остальные собрались в пижамах и ночных рубашках у большого окна и стали швырять недоеденные бутерброды в проходивших по улице женщин, отпуская по их адресу забористые шуточки.
В шестиэтажном доме напротив помещалась еврейская портняжная мастерская, где работали до одиннадцати; там горел яркий свет, а штор на окнах не было.
Дочка хозяина этого потогонного заведения — семейство состояло из отца, матери, двух мальчиков и двадцатилетней девушки — после конца работы обходила все здание, выключая повсюду свет; иногда с ней заигрывал кто-нибудь из портных.
Сожители Филипа получали немалое удовольствие, наблюдая за уловками того или иного портняжки, пытавшегося задержаться позднее других, чтобы полюбезничать с хозяйской дочкой; они даже бились об заклад, кого сегодня ожидает успех.
В двенадцать часов выпроводили публику из кабачка в конце улицы, и вскоре все стоявшие у окна разбрелись по своим кроватям; Белл, который спал возле самой двери, добирался до своего места, перепрыгивая с кровати на кровать, но, даже улегшись в постель, не прекращал болтовни.
Наконец все смолкло — раздавался лишь равномерный храп солдата, и Филип заснул.
В семь часов утра его разбудил громкий звонок, а без четверти восемь все уже были одеты и торопливо сбегали по лестнице в носках, чтобы взять свои начищенные ботинки.
Зашнуровывали их уже на ходу по дороге в магазин на Оксфорд-стрит, где служащих ждал завтрак.
Тот, кто приходил хоть минутой позже восьми, завтрака не получал, а войдя в магазин, уже не имел права отлучиться за едой.
Порой, когда кто-нибудь из них понимал, что вовремя в магазин ему не попасть, он забегал в соседнюю лавчонку за сдобными булочками, но это стоило денег, и большинство предпочитало обходиться без еды до самого обеда.
За завтраком Филип получил чай и хлеб с маслом, а в половине девятого начался рабочий день.
— Первый поворот направо.
Второй поворот налево, мадам.
Вскоре он стал давать справки чисто механически.
Работа была однообразная и очень утомительная.
Не прошло и нескольких дней, как у него разболелись ноги, и он с трудом мог стоять: от толстого мягкого ковра ступни нестерпимо горели, и по вечерам больно было снимать носки.
На это жаловались и его товарищи, утверждая, что носки и ботинки просто гниют от пота.
Все его сожители страдали не меньше и, чтобы облегчить боль, по ночам высовывали ноги из-под одеяла.
Сперва Филип вообще не мог ходить после работы и вынужден был проводить вечера в гостиной дома на Харрингтон-стрит, опустив ноги в ведро с холодной водой.
Его общество разделял Белл — парнишка из галантерейного отдела,— который часто оставался дома, возясь со своей коллекцией марок.
Наклеивая марки в альбом, он монотонно насвистывал.
ГЛАВА 104
Товарищеские вечеринки служащих фирмы «Линн и Седли» устраивались каждый второй понедельник месяца.
Одна из них состоялась через неделю после того, как Филип приступил к работе.
Он условился пойти на эту вечеринку с одной из продавщиц своего отдела.
— Вперед не забегай, но от людей не отставай,— говорила та,— вот мое правило.
Это была некая миссис Ходжес, маленькая сорокапятилетняя женщина с крашеными волосами; лицо ее, испещренное сеткой тончайших красных жилок, имело желтоватый оттенок, даже белки бледно-голубых глаз — и те отдавали желтизной.
Филип пришелся ей по душе, не прошло недели, как она уже звала его по имени.
— Оба мы знавали лучшие времена,— сказала она.
Она открыла Филипу, что ее настоящая фамилия была не Ходжес, но у нее не сходило с языка «мой муженек мистер Ходжес»; он был адвокатом и обращался с ней просто возмутительно, вот она его и бросила; ну а теперь она, слава богу, сама себе хозяйка. Но было время, дорогуша — дорогушами она звала всех,— было время, когда и она разъезжала в собственной карете и обедала в семь часов вечера.
У нее была привычка ковырять в зубах булавкой от огромной серебряной брошки.
Брошка изображала скрещенные охотничий хлыст и кучерский кнут, а посередине красовалась пара шпор.
Филипа смущала новая обстановка; продавщицы прозвали его «зазнайкой».
Как-то раз одна из них позвала его «Фил!» — а он не откликнулся: ему даже в голову не пришло, что она обратилась к нему; тогда девушка, передернув плечами, заявила подругам, что он задается, а потом с особым ударением, означавшим иронию, стала звать его «мистер Кэри».
Это была некая мисс Джуэл, собиравшаяся замуж за врача.
Остальные девушки ее врача и в глаза не видели, но хором повторяли, что он, видно, настоящий джентльмен, если делает ей такие шикарные подарки.
— Не обращайте на них внимания, дорогуша,— говорила миссис Ходжес.— Мне тоже сперва от них попадало.
Бедняжки, такое уж у них воспитание.
Будьте покойны, вы с ними поладите, только не давайте себя в обиду, берите пример с меня.