Девушка, которая аккомпанировала певцу, села за пианино и с решительным видом нажала педаль.
Она сыграла задумчивый вальс, отбивая такт на басах, в то время как правая ее рука проворно прыгала по всей клавиатуре.
Порой она перебрасывала правую руку за левую, и тогда мелодия звучала в басах.
— Вот здорово играет! — заметила Филипу миссис Ходжес.— А ведь все по слуху, в жизни никогда не училась.
Больше всего мисс Беннет любила стихи и танцы.
Танцевала она хорошо, хоть и в очень медленном темпе, при этом взгляд у нее был такой, будто ее мысли далеко-далеко отсюда.
Это не мешало ей без устали болтать — о зале, о жаре и об ужине.
По ее словам, лучший танцевальный зал во всем Лондоне был Портменрумз; ей там всегда нравилось бывать, да и общество собиралось самое избранное, а танцевать с первым встречным она терпеть не могла — мало ли на кого нарвешься.
Почти все участники вечеринки танцевали отлично и веселились напропалую.
Пот стекал по лицам танцующих в три ручья, и высокие крахмальные воротнички молодых людей совсем размокли.
Филип стоял в сторонке, и его охватила такая грусть, какой он не испытывал уже давно.
Он ощущал невыразимое одиночество.
Уйти он не хотел, чтобы не показаться заносчивым; он болтал с девушками и смеялся, но на душе у него было горько.
Мисс Беннет спросила, есть ли у него дама сердца.
— Нет,— улыбнулся он.
— Ну, здесь у нас выбор богатый.
Девушки милые и порядочные, по крайней мере некоторые из них.
Уж вы мне поверьте: оглянуться не успеете, как у вас заведется какая-нибудь зазноба.
И она бросила на него игривый взгляд.
— Вот и я ему говорю: вперед не забегай, но от людей не отставай,— сказала миссис Ходжес.
Было уже около одиннадцати, когда вечеринка закончилась.
Филип долго не мог заснуть.
Ныли ноги — как и его сожители, он высунул их из-под одеяла.
Он изо всех сил старался не думать о той жизни, которая стала его уделом.
Равномерно похрапывал солдат.
ГЛАВА 105
Жалованье выплачивалось раз в месяц.
В день получки, спускаясь из столовой после вечернего чая, служащие шли в коридор и присоединялись к длинной веренице людей, степенно ожидавших своей очереди.
В контору заходили по одному.
Кассир сидел за столом, на котором стояли деревянные плошки с серебром и медью; он спрашивал фамилию вошедшего, бросал на него подозрительный взгляд, сверялся с конторской книгой, скороговоркой произносил сумму и, вынимая деньги из плошек, отсчитывал их в протянутую руку.
— Спасибо,— произносил он при этом.— Следующий.
— Благодарю вас,— гласил ответ.
Служащий переходил к столу другого конторщика и, прежде чем покинуть комнату, платил ему четыре шиллинга за стирку, два шиллинга за участие в вечеринке, а также все штрафы, какие за ним числились.
С оставшимися деньгами он возвращался в свой отдел и дожидался окончания рабочего дня.
Большинство обитателей общежития, где ночевал Филип, были в долгу у торговки, продававшей бутерброды, которыми они питались по вечерам.
Это была смешная толстенькая старушка с широким красным лицом и зализанными черными волосами, которые спускались ей на уши в подражание ранним портретам королевы Виктории.
Она постоянно носила маленький черный капор и белый передник; рукава ее были закатаны до локтя; она готовила бутерброды большими грязными, жирными руками; ее кофта, передник и даже юбка — все было покрыто сальными пятнами.
Фамилия ее была Флетчер, но все звали ее «матушкой»; она действительно души не чаяла в обитателях общежития и называла их своими «мальчиками». Матушка Флетчер никогда не отказывала в кредите до получки; больше того, она порой одалживала несколько шиллингов кому-нибудь из «мальчиков», попавшему в трудное положение.
Она была сама доброта.
Когда «мальчики» уезжали в отпуск или возвращались на работу, они целовали ее жирные красные щеки; не раз тот или другой из них, уволенный фирмой «Линн и Седли», бесплатно подкармливался у нее до лучших дней.
«Мальчиков» трогала широта ее натуры, и они платили ей неподдельной привязанностью.
Они любили рассказывать об одном бывшем приказчике, который нажил состояние в Бредфорде и обзавелся там пятью собственными магазинами; вернувшись через пятнадцать лет, он явился к матушке Флетчер и подарил ей золотые часы.
После вычетов у Филипа осталось от месячного жалованья восемнадцать шиллингов.
Это был первый заработок в его жизни.
Но чувствовал он не гордость, как можно было бы ожидать, а одно уныние.
Ничтожность суммы подчеркивала всю безнадежность его положения.
Пятнадцать шиллингов он отнес миссис Ательни, чтобы заплатить ей часть своего долга, но она взяла только десять.
— Знаете,— сказал он,— так я буду расплачиваться с вами целых восемь месяцев.
— Пока Ательни работает, я могу обождать, а кто знает, может, вы получите прибавку.
Ательни без конца повторял, что поговорит о Филипе с управляющим — глупо, что его способности никак не используются; но он так ничего и не сделал, а Филип скоро понял, что рекламный агент был важной птицей не столько в глазах управляющего, сколько в своих собственных.