Вечером, после ухода приказчиков, он снова накрывал чехлами прилавки и манекены и опять руководил уборкой.
Это была пыльная и грязная работа.
Во время дежурства не разрешалось ни читать, ни писать, ни курить; надо было просто ходить взад-вперед, и время тянулось бесконечно.
В половине десятого, перед самым уходом, ему полагался ужин, и это было единственным утешением: чай в пять часов дня не утолял голода, так что хлеб, сыр и какао, выдававшиеся на ужин, приходились как нельзя более кстати.
Однажды, месяца через три после поступления Филипа к «Линну и Седли», заведующий отделом Сэмпсон пришел к своим подчиненным вне себя от ярости.
Подходя к магазину, управляющий обратил внимание на витрину дамского готового платья, вызвал заведующего отделом и язвительно пробрал его за безвкусное сочетание красок.
Вынужденный молча выслушивать насмешки управляющего, мистер Сэмпсон отыгрался на приказчиках и задал головомойку злосчастному парню, в обязанности которого входило украшение витрины.
— Если хочешь, чтобы дело было сделано как следует, приходится за всем следить самому,— бушевал мистер Сэмпсон.— Я это говорил и всегда буду говорить.
Ни в чем на вас нельзя положиться.
А еще считаете себя умниками.
Умники!
Он обзывал этим словом подчиненных, будто оно было самым обидным на свете.
— Неужели вы не знаете, что, когда на витрине цвет электрик, он убивает все другие оттенки синего?
Сэмпсон свирепо оглядел свой отдел, и взгляд его упал на Филипа.
— В следующую пятницу уберете витрину вы, Кэри.
Посмотрим, что у вас выйдет.
Сердито бормоча сквозь зубы, он удалился.
У Филипа сжалось сердце.
Когда настала пятница, он полез в витрину сам не свой от стыда.
Щеки его горели.
Ему мучительно не хотелось выставлять себя напоказ прохожим; хотя он и твердил себе, что глупо поддаваться такому чувству, он старался повернуться спиной к улице.
Вряд ли кто-нибудь из знакомых студентов пройдет в этот час по Оксфорд-стрит, а больше он в Лондоне почти никого не знал; и все-таки, пока Филип работал, у него стоял комок в горле: он боялся обернуться и увидеть знакомое лицо.
Он спешил как мог.
Помня простую истину, что все оттенки красного хорошо сочетаются, и разместив платья подальше друг от друга, Филип добился отличных результатов; когда заведующий вышел на улицу, чтобы взглянуть на витрину, он не мог скрыть своего удовлетворения.
— Я знал, что не ошибусь, поручив вам витрину.
Все дело в том, что мы с вами — джентльмены (конечно, я не стану распространяться об этом в отделе, но факт остается фактом), ну а руку джентльмена всегда узнаешь.
И не говорите мне, что это не так: я-то знаю, где собака зарыта.
Украшение витрины стало постоянной обязанностью Филипа, но он по-прежнему дрожал при мысли, что ему придется работать на глазах у всей улицы; он с отвращением ждал пятницы, когда менялась выставка в витрине, в это утро он просыпался часов в пять и томился, не смыкая глаз, до самого звонка.
Продавщицы заметили его смущение и живо обнаружили, что он старается стоять спиной к прохожим.
Они потешались над ним и дразнили зазнайкой.
— Наверное, боитесь, что мимо пройдет ваша тетушка и лишит вас наследства? — смеялись они.
Вообще-то он с продавщицами ладил.
Они считали его чудаковатым, но его хромота объясняла многое, а со временем они обнаружили, что он человек добродушный.
Он никогда никому не отказывал в помощи, был вежлив и ровен со всеми.
— Сразу видно, что настоящий джентльмен,— говорили они.
— Только уж больно хмурый,— добавила одна из них, чьи восторженные излияния по поводу театра он выслушал с полнейшим равнодушием.
У большинства продавщиц были свои ухажеры, а те, у кого их не было, утверждали, что они есть; нехорошо, если подумают, будто на них нет охотников.
Кое-кто из девиц дал понять Филипу, что не прочь с ним пофлиртовать, но он наблюдал за их заигрываниями со сдержанной усмешкой.
До поры до времени довольно с него любви; к тому же он почти всегда валился с ног от усталости и часто бывал голоден.
ГЛАВА 106
Филип избегал тех мест, которые знавал в лучшие дни.
Маленькая компания, посещавшая кабачок на Бик-стрит, распалась: после того как Макалистер подвел своих друзей, он больше там не показывался, а Хейуорд уехал на войну.
Оставался один Лоусон; однако Филип, считая, что с художником его больше ничего не связывает, не хотел его видеть. Но как-то раз в субботу после обеда, успев переодеться, он шел по Риджент-стрит в бесплатную библиотеку, где думал провести вечер, и неожиданно столкнулся лицом к лицу с Лоусоном.
Его первым побуждением было пройти мимо, не говоря ни слова, но Лоусон не дал ему этой возможности.
— Где ты пропадал столько времени? — воскликнул он.
— Пропадал? — переспросил Филип.
— Я тебе писал, приглашал к себе в мастерскую на вечеринку, а ты даже не ответил.
— Никакого письма я не получил.
— Знаю.
Я был в больнице и справлялся о тебе — там я нашел свое письмо невостребованным.