Ты бросил медицину?
Филип колебался.
Ему было стыдно сказать правду, но стыд, который он чувствовал, его злил, и он заставил себя ответить.
Лицо его залилось краской.
— Да, я потерял тот небольшой капитал, который у меня был.
Мне не на что продолжать учение.
— Ну и ну! Вот несчастье!
Что же ты теперь делаешь?
— Служу администратором в магазине.
Слова застревали у Филипа в горле, но он твердо решил не скрывать правды.
Он не спускал глаз с Лоусона и заметил, как тот смущен.
Филип зло скривил губы.
— Если будешь у «Линна и Седли» и заглянешь в отдел готового дамского платья, ты меня там можешь встретить. Я разгуливаю с непринужденным видом и показываю дорогу дамам, которые хотят купить чулки или нижние юбки.
«Первый поворот направо, мадам, второй налево».
Видя, что Филип превращает все в шутку, Лоусон неловко рассмеялся.
Он не знал, что сказать.
Картина, нарисованная Филипом, его ужаснула, но он боялся выказать ему сочувствие.
— Да-а, кто бы мог ожидать? — заметил он.
Не успел он произнести эти слова, как они ему самому показались глупыми и он о них пожалел.
Филип вспыхнул до корней волос.
— Пожалуй, никто,— сказал он.— Кстати, я должен тебе пять шиллингов.
Он сунул руку в карман и вынул несколько серебряных монет.
— Какая ерунда,— пробормотал Лоусон.— Я о них совсем забыл.
— Бери, бери.
Лоусон молча взял деньги.
Они стояли посреди тротуара, и прохожие их толкали.
В глазах у Филипа светилась ирония, а художник готов был провалиться сквозь землю; он не мог предположить, что в эту минуту Филипа душит отчаяние.
Лоусону до боли хотелось ему помочь, но он не знал, как это сделать.
— Послушай, пойдем ко мне в мастерскую и поговорим,— предложил он.
— Нет,— ответил Филип.
— Почему?
— Нам не о чем говорить.
Филип прочел в глазах Лоусона обиду; в душе его шевельнулось сожаление, но он ничего не мог поделать, надо было прежде всего думать о себе: мысль о том, что он станет обсуждать с кем-то свое положение, казалась ему невыносимой — он мог примириться с ним, только если о нем не думал.
Филип боялся расчувствоваться, если попробует открыть приятелю сердце.
Кроме того, у него появилась глубочайшая неприязнь к тем местам, где ему пришлось страдать; он не мог забыть унижение, которое испытывал сам не свой от голода, ожидая в мастерской, чтобы Лоусон пригласил его поесть; он помнил и свой последний приход, когда попросил в долг пять шиллингов.
Самый вид Лоусона стал ему ненавистен: он напоминал ему дни глубочайшего падения.
— Приходи, по крайней мере, как-нибудь пообедать,— настаивал Лоусон.— В любой день, когда хочешь.
Филипа растрогала его доброта.
Сколько совсем не схожих друг с другом людей, подумал он, проявляли к нему неожиданную доброту.
— Спасибо, старина, это очень мило с твоей стороны, но лучше не надо.— Он протянул руку.— Прощай.
Лоусон был смущен его поведением, которого он никак не мог понять; он молча пожал Филипу руку, и тот торопливо заковылял прочь.
У Филипа было тяжко на душе; как всегда, он терзался запоздалыми сожалениями: он и сам не понимал, что за безумная гордыня заставила его оттолкнуть дружескую руку.
Но вдруг он услышал, что за ним кто-то бежит,— Лоусон его окликнул. Филип остановился, и чувство неприязни овладело им с новой силой; он спросил холодно, с каменным лицом:
— В чем дело?
— Ты слышал о Хейуорде?
— Я знаю, что он отправился в Южную Африку.
— Да, и умер сразу же после высадки.
У Филипа отнялся язык.
Он не верил своим ушам.
— От чего он умер? — спросил он наконец.