Он исчез, словно никогда и не жил.
Филип с отчаянием спрашивал себя, зачем мы вообще существуем.
Все казалось ему таким бессмысленным.
Вот и Кроншоу: для чего он жил? Он умер, и его забыли, нераспроданные книжки его стихов сбывались букинистами за полцены; жизнь его, казалось, не принесла никакой пользы, разве что дала предприимчивому писаке повод разразиться журнальной статьей.
У Филипа вырвался немой крик:
«К чему же все это?»
Достигнутое так не соответствовало затраченным усилиям.
Радужные надежды юности оплачивались горькой ценой разочарований.
Горе, болезни и несчастья ложились на весы тяжким грузом.
Что все это означало?
Он подумал о собственной жизни, о светлых надеждах, с которыми в нее вступал, о радостях, которых лишила его хромота, о том, что он не знал дружбы, а в детстве был так одинок.
Всю жизнь он старался поступать как можно разумнее, а каким оказался неудачником!
Другие, у кого было столько же возможностей, добивались успеха; правда, он знал людей, которые потерпели крах с куда бо?льшими возможностями, чем были у него.
Все, по-видимому, дело случая.
Дождь одинаково хлестал правого и виноватого, и на всякую незадачу всегда найдется причина.
Думая о Кроншоу, Филип вспомнил о персидском ковре, который тот ему подарил, сказав, что в нем — разгадка смысла жизни; вдруг ему показалось, что он ее нашел. Филип усмехнулся: слова Кроншоу, видно, были одной из тех шарад, над которыми ломаешь голову, пока тебе не подскажут ключ, а потом не можешь понять, как это ты сразу не догадался.
Ответ был такой простой.
Жизнь вовсе не имеет смысла.
На земле — спутнике светила, несущегося в бесконечности, все живое возникло под воздействием определенных условий, в которых развивалась эта планета; точно так же, как на ней началась жизнь, она под воздействием других условий может и окончиться; человек — всего лишь один из многообразных видов этой жизни, он отнюдь не венец мироздания, а продукт среды.
Филип вспомнил рассказ об одном восточном владыке, который захотел узнать всю историю человечества; мудрец принес ему пятьсот томов; занятый государственными делами, царь отослал его, повелев изложить все это в более сжатой форме; через двадцать лет мудрец вернулся — история человечества занимала теперь всего пятьдесят томов, но царь был уже слишком стар, чтобы одолеть столько толстых книг, и снова отослал мудреца; прошло еще двадцать лет, и постаревший, убеленный сединами мудрец принес владыке один-единственный том, содержавший всю премудрость мира, которую тот жаждал познать; но царь лежал на смертном одре, и у него не осталось времени, чтобы прочесть даже одну эту книгу. Тогда мудрец изложил ему историю человечества в одной строке, и она гласила: человек рождается, страдает и умирает.
Жизнь не имеет никакого смысла, и существование человека бесцельно.
Но какая же тогда разница: родился человек или нет, живет он или умер?
Жизнь, как и смерть, теряла всякое значение.
Филип возликовал, как когда-то в юности,— тогда он радовался, что сбросил с души веру в бога; ему показалось, что теперь он избавился от всякого бремени ответственности и впервые стал совершенно свободен.
Его ничтожество становилось его силой, и он внезапно почувствовал, что может сразиться с жестокой судьбой, которая его преследовала: ибо, если жизнь бессмысленна, мир уже не кажется таким жестоким.
Не важно, совершил ли что-нибудь тот или иной человек или ничего не смог совершить.
Неудача ничего не меняет, а успех равен нулю.
Человек — только мельчайшая песчинка в огромном людском водовороте, захлестнувшем на короткий миг земную поверхность; но он становится всесильным, как только разгадает тайну, что и хаос — ничто.
Мысли теснились в воспаленном мозгу Филипа, он задыхался от радостного возбуждения.
Ему хотелось петь и плясать.
Уже много месяцев он не был так счастлив.
«О жизнь,— воскликнул он в душе,— о жизнь, где твое жало?»
Та же игра воображения, которая доказала ему, как дважды два — четыре, что жизнь не имеет смысла, натолкнула его на новое открытие: кажется, он наконец понял, зачем Кроншоу подарил ему персидский ковер.
Ткач плетет узор на ковре не ради какой-нибудь цели, а просто для того, чтобы удовлетворить свою эстетическую потребность, вот и человек может прожить свою жизнь точно так же; если же он считает, что не свободен в своих поступках, пусть смотрит на свою жизнь как на готовый узор, изменить который он не в силах.
Человека никто не вынуждает плести узор своей жизни, нет в этом и насущной необходимости — он делает это только ради собственного удовольствия.
Из многообразных событий жизни, из дел, чувств и помыслов он может сплести узор — рисунок выйдет строгий, затейливый, сложный или красивый, и пусть это только иллюзия, будто выбор рисунка зависит от него самого, пусть это всего лишь фантазия, погоня за призраками при обманчивом свете луны — дело не в этом; раз ему так кажется, следовательно, для него это так и есть на самом деле.
Зная, что ни в чем нет смысла и ничто не имеет значения, человек все же может получить удовлетворение, выбирал различные нити, которые он вплетает в бесконечную ткань жизни: ведь это река, не имеющая истока и бесконечно текущая, не впадая ни в какие моря.
Существует один узор — самый простой, совершенный и красивый: человек рождается, мужает, женится, производит на свет детей, трудится ради куска хлеба и умирает; но есть и другие, более замысловатые и удивительные узоры, где нет места счастью или стремлению к успеху,— в них скрыта, пожалуй, какая-то своя тревожная красота.
Некоторые жизни — среди них и жизнь Хейуорда — обрывались по воле слепого случая, когда узор был еще далеко не закончен; оставалось утешать себя тем, что это не имеет значения; другие жизни, как, например, жизнь Кроншоу, составляют такой запутанный узор, что в нем трудно разобраться,— надо изменить угол зрения, отказаться от привычных взглядов, чтобы понять, насколько такая жизнь себя оправдывает.
Филип полагал, что, отказавшись от погони за счастьем, он прощается с последней иллюзией.
Жизнь его казалась ужасной, пока мерилом было счастье, но теперь, когда он решил, что к ней можно подойти с другой меркой, у него словно прибавилось сил.
Счастье имело так же мало значения, как и горе.
И то и другое вместе с прочими мелкими событиями его жизни вплетались в ее узор.
На какое-то мгновение он словно поднялся над случайностями своего существования и почувствовал, что ни счастье, ни горе уже никогда не смогут влиять на него так, как прежде.
Все, что с ним случится дальше, только вплетет новую нить в сложный узор его жизни, а когда наступит конец, он будет радоваться тому, что рисунок близок к завершению.
Это будет произведение искусства, и оно не станет менее прекрасным оттого, что он один знает о его существовании, а с его смертью оно исчезнет.
Филип был счастлив.
ГЛАВА 107
Заведующий отделом мистер Сэмпсон воспылал к Филипу симпатией.
Мистер Сэмпсон был дамский угодник, и продавщицы поговаривали, что их нисколько не удивит, если он женится на какой-нибудь богатой покупательнице.