Будь я незамужней, была бы у меня своя лавочка, четыреста или пятьсот фунтов в банке да прислуга для черной работы.
Нет, не хотела бы я прожить такую жизнь сначала, ни за какие коврижки!
Филип подумал о бесчисленных миллионах людей, для кого жизнь — беспрестанный труд; она не кажется им ни прекрасной, ни уродливой — это просто такая же неизбежность, как смена времен года.
Его охватывала ярость, когда он думал о том, как все на свете бесплодно.
Он все же не мог до конца поверить, что жизнь бессмысленна, хотя все, что он видел, все, над чем размышлял, только подкрепляло эту мысль.
Но в ярости его была и доля торжества.
Ведь если жизнь бессмысленна, она не так уж страшна, и он теперь не боялся ее, чувствуя в себе какую-то новую силу.
ГЛАВА 109
На смену осени пришла зима.
Филип оставил свой адрес дядиной экономке миссис Фостер, чтобы она могла с ним снестись, но на всякий случай каждую неделю ходил в больницу справляться, нет ли ему письма.
Однажды вечером ему подали конверт, надписанный почерком, которого он уже надеялся никогда больше не видеть.
Он почувствовал смятение и не сразу заставил себя взять письмо.
Слишком много оно пробудило ненавистных воспоминаний.
Наконец, досадуя на самого себя, он вскрыл письмо и прочел:
«Уильям-стрит, 7, Фицрой-сквер.
Дорогой Фил!
Нельзя ли мне срочно увидеть тебя хоть на минутку?
У меня ужасная неприятность, и я не знаю, что делать.
Не беспокойся, это — не деньги.
Преданная тебе
Милдред».
Он разорвал письмо и, выйдя на темную улицу, выбросил клочки.
— Ну ее к черту,— пробормотал он сквозь зубы.
Его душило омерзение при одной мысли о том, что он ее может снова увидеть.
Какое ему дело, что с ней стряслось,— так ей и надо, что бы это ни было; он вспоминал о ней с ненавистью, а любовь, которую он к ней прежде питал, лишь усиливала его отвращение.
Ему стало тошно от своих воспоминаний, и, проходя по мосту через Темзу, он инстинктивно сжался, точно хотел отстраниться от всякой мысли о Милдред.
Но, улегшись в постель, Филип не мог заснуть: он гадал, что с ней случилось, и не в силах был отделаться от страха, что она больна и голодает; она бы ни за что ему не написала, если бы не попала в отчаянное положение.
Он сердился на свою слабость, но уже знал, что не успокоится, пока ее не увидит.
На следующее утро он написал ей открытку и опустил в ящик по дороге на работу.
Он старался писать как можно суше; выразив сожаление, что у нее неприятности, он обещал Милдред зайти вечером, около семи часов, по указанному ею адресу.
Филип разыскал убогую улицу и ветхое жилище; волнуясь, он позвонил и спросил, дома ли Милдред,— у него вдруг блеснула глупая надежда, что она куда-нибудь уехала.
В таком доме, как этот, люди подолгу не заживаются.
Он не догадался посмотреть штемпель на конверте и не знал, сколько дней ее письмо пролежало в больнице.
Открывавшая ему дверь женщина, не отвечая на вопрос, провела его по коридору и постучалась в одну из дверей.
— Миссис Миллер,— крикнула она,— к вам пришел какой-то мужчина.
Дверь приоткрылась, и оттуда опасливо выглянула Милдред.
— Ах, это ты,— сказала она.— Входи.
Он вошел, и она затворила за ним дверь.
Филип очутился в крохотной спальне, где, как всегда у Милдред, царил беспорядок. Посреди комнаты были брошены грязные туфли; на комоде валялась шляпка, а рядом с ней — накладные локоны; на столе лежала блузка.
Филип поискал глазами, куда бы ему положить шляпу.
Крючки на двери были увешаны платьями — он заметил, что все подолы зашлепаны грязью.
— Садись,— сказала она.
Потом неловко усмехнулась.— Наверное, ты удивился, когда получил мое письмо.
— Ты ужасно охрипла,— сказал он.— У тебя болит горло?
— Да, уже давно.
Филип замолчал.
Он ждал, чтобы она объяснила, зачем ей нужно было его видеть.
Вид ее комнаты ясно говорил, что она вернулась к той жизни, от которой он ее когда-то избавил.
Интересно, что сталось с ребенком; на камине стояла фотография девочки, но в комнате не было ни ее, ни ее вещей.
Милдред мяла носовой платок; она скатала его в шарик и перекидывала из руки в руку.