Он видел, как она нервничает.
Она уставилась на огонь в камине, и он мог наблюдать за Милдред, не встречаясь с ней взглядом.
Она заметно похудела; пожелтевшая и высохшая кожа туго обтягивала скулы.
То, что она покрасила волосы в соломенный цвет, сильно ее изменило, придав ей вульгарный вид.
— Откровенно говоря, я обрадовалась, получив твою открытку,— сказала она наконец.— А я-то уж думала, что тебя больше нет в больнице.
Филип по-прежнему молчал.
— Наверное, ты теперь уже врач?
— Нет.
— Почему нет?
— Я давно не учусь.
Вот уже полтора года, как мне пришлось бросить учение.
— Какой непостоянный.
Видно, ничем не можешь заняться всерьез.
Филип немного помолчал, а потом сухо объяснил:
— Я потерял то немногое, что у меня было, в неудачной спекуляции, и у меня не хватило денег доучиться.
Приходится зарабатывать на жизнь.
— А что ты делаешь?
— Служу в магазине.
— А-а!
Милдред кинула на него взгляд и сразу же отвела глаза.
Ему показалось, что она покраснела.
Она нервно терла ладони носовым платком.
— А ты еще не забыл, как лечат?
— Она как-то странно выговаривала слова.
— Не совсем.
— Ведь я ради этого и хотела тебя повидать.— Голос ее упал до хриплого шепота.— Не знаю, что со мной происходит.
— Отчего ты не пойдешь в больницу?
— Не хочу, чтобы на меня глазели студенты, да и боюсь, что меня оттуда не выпустят.
— На что ты жалуешься? — холодно задал Филип стереотипный вопрос, который он так часто слышал в амбулатории.
— Понимаешь, у меня какая-то сыпь, и я никак не могу от нее избавиться.
В сердце у него шевельнулся ужас.
На лбу выступил пот.
— Дай-ка я посмотрю твое горло.
Он подвел ее к окну и бегло осмотрел.
Внезапно он поймал ее взгляд.
В нем он прочел панический страх.
На это было невыносимо смотреть.
Она была перепугана насмерть.
Ей хотелось, чтобы он ее успокоил; она глядела на него с мольбой, не смея просить утешения, но всей душой надеясь услышать, что страхи ее напрасны, а он ничем не мог ее порадовать.
— Боюсь, ты и в самом деле очень больна,— сказал он.
— А что у меня, по-твоему?
Когда он сказал, она смертельно побледнела, а губы стали желтыми; она заплакала — сперва беззвучно, а потом задыхаясь от рыданий.
— Мне ужасно жалко,— вымолвил он наконец.— Но я должен был тебе сказать.
— Проще всего надеть петлю на шею, и дело с концом.
Он не обратил внимания на эту угрозу.
— Есть у тебя деньги? — спросил он.
— Шесть или семь фунтов.
— Понимаешь, тебе надо отказаться от этой жизни.
Разве ты не можешь найти какую-нибудь работу?
Боюсь, что я тебе мало чем сумею помочь: я ведь получаю всего двенадцать шиллингов в неделю.