— А где же я могу теперь работать? — с раздражением закричала она.
— Поищи, черт возьми, надо же хоть попробовать!
Он очень серьезно объяснил ей опасность, которой она подвергает себя и других; она его враждебно выслушала.
Он попытался ее утешить.
В конце концов она нехотя обещала последовать его советам.
Филип выписал рецепт, сказал, что закажет лекарство в ближайшей аптеке, и растолковал ей, что принимать его необходимо с величайшей аккуратностью.
Поднявшись, он протянул ей руку.
— Не падай духом, горло у тебя скоро пройдет.
Но когда он уже собирался переступить порог, лицо ее вдруг исказилось от страха и она схватила его за рукав.
— Не оставляй меня! — произнесла она хрипло.— Я так боюсь, побудь со мной хоть немножко.
Прошу тебя, Фил.
У меня никого нет, кроме тебя, ты был моим единственным другом.
Он почувствовал, каким ужасом объято ее сердце,— такой же ужас он читал в глазах дяди, когда тот думал о смерти.
Филип опустил голову.
Дважды эта женщина вторгалась в его жизнь и делала его несчастным; у него не было по отношению к ней никаких обязательств; а все-таки, неизвестно почему, в глубине души он испытывал сейчас непонятную боль; это была та самая боль, которая лишила его покоя, когда он получил ее письмо, и не покинула его, пока он не пришел на ее зов.
«Наверно, я так никогда и не избавлюсь от этого чувства»,— сказал он себе.
И в то же время его удивляло, что сама она, ее близость вызывают в нем какое-то физическое отвращение.
— Чего ты от меня хочешь? — спросил он.
— Давай сходим поужинаем.
Платить буду я.
Филип колебался.
Он чувствовал, что она вот-вот снова вползет в его жизнь, а он ведь решил, что навсегда с ней расстался.
Милдред следила за ним с тоской и тревогой.
— Я знаю, что обошлась с тобой по-хамски, но не бросай меня одну.
Можешь радоваться, я получила по заслугам.
Но если ты меня сейчас оставишь, я не знаю, что над собой сделаю.
— Ладно, пойдем,— сказал он,— но придется выбрать место дешевле, я теперь не могу сорить деньгами.
Она села и зашнуровала ботинки, потом сменила юбку и надела шляпу; они вышли из дома и выбрали подходящий ресторан на Тоттенхэм-Корт-роуд.
Филип отвык есть в эти часы, а у Милдред так болело горло, что она с трудом могла проглотить кусок.
Они заказали холодной ветчины, и Филип выпил кружку пива.
Они сидели друг против друга, совсем как прежде,— интересно, помнит ли она об этом,— но сказать им было друг другу нечего; так бы они и молчали, если бы Филип не заставлял себя разговаривать.
В ярком свете огней ресторана и блеске дешевых зеркал, бесконечно повторяющих друг друга, она выглядела старой и замученной.
Филипу хотелось спросить о ребенке, но у него не хватало духа.
Наконец она сказала сама:
— Знаешь, девочка прошлым летом умерла.
— А-а!
— Ты бы мог по крайней мере сказать, что тебе ее жалко.
— Мне ее не жалко,— ответил он.— Я за нее рад.
Она взглянула на него и, поняв, что он имеет в виду, отвела глаза.
— А ты ведь одно время ужасно к ней привязался.
Меня даже смешило, что ты мог так обожать чужого ребенка.
Пообедав, они зашли в аптеку за лекарством, которое прописал Филип, и, вернувшись в ее убогую комнатушку, он заставил Милдред его принять.
Потом они посидели еще, пока Филипу не надо было возвращаться в общежитие.
Он умирал от скуки.
Филип стал навещать ее каждый день.
Она принимала лекарство и выполняла его предписания; вскоре результаты стали так заметны, что она прониклась величайшей верой в его искусство.
По мере того как она поправлялась, к ней возвращалось хорошее настроение.
Она становилась разговорчивее.
— Как только найду работу, все будет в порядке,— говорила она.— Я получила урок и теперь его не забуду.
Теперь-то уж меня в разгул силком не затянешь.